Чтение онлайн

…Немногие из пленных солдат были грамотны. А Мальцев умел бегло читать и писать, знал уже и по-немецки, разбирал, что в венгерских газетах сообщалось. Газеты проникали за колючую проволоку разными путями. Но чаще всего их проносили, запрятав в лохмотья, пленные из рабочих команд. Сбившись в кучу, обитатели барака жадно ловили каждое слово: что там, в России?

А в России — Октябрьская революция. В России — Ленин.

— Ленин карашо! Ленин — мир! Капут войне! — улыбался лояльно настроенный часовой. Как не радоваться ему миру, поди тоже есть дом, жена, дети…

Как-то попала Терентию пачка газет «Русский вестник». Глазам не поверил, еще раз вгляделся: в Шадринске, Далматове — бои… «Что же такое на свете деется? И туда, за Урал, война пробралась…» Еще острее сдавила тоска сердце: живы ли отец с матерью, жена Прасковья?

Скудны вести с родины. В газетных сообщениях непонятные названия: «Советы», «Коммуна», «гражданская война». Что значит гражданская? Во имя чего? Советской власти? Что за власть такая, что всем богатеям до нее дотянуться хочется — и из Германии, из Англии, Польши, Франции?

— Послушай, Мальцев, — на плечо ложится крепкая жилистая рука. Это Орлов, большевик из Тулы. — Ты крестьянин, я рабочий. Это наша с тобой власть, Советы. Кто нам так просто подарит ее? Помещики, капиталисты? Вот за нее и воюют. Что тебе, крестьянину, всего дороже на свете? Земля. Дала тебе Советская власть землю. Справишься ты с ней в одиночку? Нет, не справишься. Объединяться надо, сообща выбираться из вековой нужды и рабского труда. Вот тебе и коммуна. Только вместе, только с рабочим классом. За это борется партия большевиков, за это стоит Ленин. Вот почему нас ненавидят капиталисты. Всем миром набросились, разорвать хотят на куски, да кишка тонка.

— Точно, тонка кишка! — подхватывает Терентий. — Разве теперь революцию остановишь? Немецкие рабочие бастуют, в Венгрии революция. Проснулся народ, силы пробует. Вот организовали мы в лагере свой комитет, насколько легче стало, будто ожили.

— Товарищи! — обращается к собравшимся член лагерного комитета Штиглиц. — Завтра Первое мая. В день солидарности пролетариев мира проведем маевку вместе с немецкими товарищами!

Загудел барак, заперекатывались горячие речи:

— На маевку все! Объединимся, тогда нас не возьмешь!

— Домой, скорей бы домой! Там свобода, земля, новая жизнь. Уж мы не отстанем, мы с Советами!

И вдруг в полутемном сером бараке словно вспыхнул пламень: Штиглиц развернул вытащенный из тайника сверток, и красное полотнище заиграло румянцем на лицах узников, загорелось огнем в яростных глазах.

— Пролетарии всех стран, соединяйтесь! — отчетливо и торжественно произнес Штиглиц. — Пиши, товарищ Мальцев, на материи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» С этим лозунгом мы пойдем на маевку!

Расстелив полотнище на щелястом, тщательно вымытом полу, писал Терентий лозунг. Самодельная кисть красила неровно, и буквы получались то жирные, то тонкие, и он до утра выводил, выравнивал их.

— Вот только не знал я, как быть с последней буквой, — продолжал свой рассказ Терентий. — Слышал, будто в новом алфавите букву «ять» упразднили, а мягкий знак то ли оставили, то ли нет, никто из наших не знал. Штиглиц подумал, подумал и рукой махнул: «Пиши, как знаешь!» Я и написал без мягкого знака, решил на свой ум так: ежели власть твердая, то мягкий знак ни к чему и слова должны твердо звучать.

— Ну, грамотей, ну, политик, — рассмеялся Яков Панфилыч. — Все правильно рассудил. Твердая власть наша, это точно.

За разговорами скоротали ночь, а утром подвернулся возница, согласился отвезти их в село. В санях лежал ворох соломы, сунули в него ноги в худых ботинках: февральский мороз крепкий.

— Красота-то какая, — Терентий не мог налюбоваться на сверкающие алмазными россыпями заиндевелые березы, на величавые снежные поля. Почувствовал вдруг, что не хватает в груди дыхания, сердце обдало жаром:

— Родная земля! К тебе стремился, к тебе шел через муки нечеловеческие, чтобы увидеть, чтобы прикоснуться к тебе!

Возница не оглядывался, боясь помешать. Сколько раз уже он видел, как от встречи с родиной проливается слезами радость, омывается любовью сердце. Как не понять: во всем свете нет милее места, где родился, где отец с матерью и гнездо твое.

Дорога покатилась под угор. У моста через застывшую речку окликнули часовые:

— Стой! Кто будете?

— Свои, свои, — отозвался возница. — Мальцевские мужики.

— Проезжайте, коли свои. — Часовые расступились. Снова заскрипели полозья. Возница пояснил:

— В Ялуторовске кулацкий мятеж, на Шадринск было двинули, да не удалось пройти. Дозоры везде выставлены, неровен час…

Последних слов возницы Терентий уже не слышал. Подвода въехала в улицу, и он увидел, как от избы в проулке отделилась женская фигура. В распахнутой шубейке, в сбившемся набок платке бежала навстречу мать. Он соскочил с саней и тоже побежал. Ботинки скользили старыми подошвами по накатанному снегу. За спиной болтался тощий мешок. Припала к груди Терентия Анна Степановна, заголосила, оглаживая руками его лицо, голову, шею:

— Наконец-то дождались, родимый.

Заторопилась, повела в избу. На пороге встретил отец. Постаревший, словно осевший вместе с кособочившейся избой.

Застыла, не может слова вымолвить жена Прасковья. Уж сколько речей про себя супругу своему сказывала, во снах миловала, а как увидела выжданного, выстраданного — словно онемела, зашлась от счастья, от радости.

Все! Кончились скитания и муки. Снова начинать жить.

Ходит Терентий по избе, скрипит половицами, расспрашивает, что да как в селе: чай, пять годов не был, многое изменилось. Вечерами собирается у Мальцевых вся округа послушать его рассказы. И о чем ни судят, ни рядят мужики, разговор сам собой к земле поворачивает:

— Земелька-то у немцев похуже нашей, — рассказывает Мальцев. — Есть черноземы, а больше все подзолы да песчаники. Но не в пример нашей ухожена пашня, урожаи повыше дает. А хлеб не вкусный, нет в ем духа. Кабы нам да урожаи поднять.

Тихо в избе, думают мужики: весна скоро, в поле выезжать, а как, коли не успели еще от Колчака оправиться, порушено хозяйство, лошадей нет, семян — скрести не наскрести.

Худо и у Мальцевых. Забрали беляки со двора рабочую лошадь. Остался жеребенок да кобыла раненая, еле ноги передвигает — кормить нечем, соломы и той нет.