Чтение онлайн

Дядька Алисей бывал тоже далеко. Солдатом служил в Чите, воевал в Румынии и в Галиции, а в молодости, до Солдатчины, работал в имении пани Ядковой сыроваром. Правда, сыры однажды было не удались, и, чтобы затереть следы, хохотун Ривка еще с одним таким мастером, не из нашей деревни, въехали с груженым возом на старый погреб, и он провалился.

И присловье о "седэмнасте злотых" оттуда.

Школьником я охотно рисовал. Наиболее охотно "портреты". То карандашом, то акварельными красками. Не с натуры, а больше по памяти или "срисовывал" из книг, с открыток. Однажды, дома, это был Христос в терновом венце. Над этой копией и застал меня дядька Алисей, мой частый наблюдатель и советчик. Малый, как мать говорила, "маляр" подпер щеку языком и делает вид, что ему безразлично, кто там стоит за плечами, а седой оптимист присматривался сначала молча, а потом не выдержал:

– Вот, вот! Давай!.. Пане боже, ты меня ствожил, а я тебя намалевал, спшедал и пенендзы пшепил!..

Тоже, видимо, вспомнилось из имения, что ли, из батрацкого фольклора.

Мать моя, когда уже и старухой была, могла иногда запеть за прялкой или за шитьем не только родное "Учора не быў, сягоння не быў", не только русское "Все люди живут, как цветы цветут", но и такое вот "польское":

Сядем, поедем, каханнё маё,

Ниц не паможа плаканнё тваё,

Ниц плаканнё не паможа

Стоён кони, стоён вроны

Юж заложёны...

Дядька Алисей заходил в нашу хату один раз, например, с такою прибауткою:

Пришел, притопал козел под оконце:

"Аль прядут, аль ведут девки веретенца?.."

Это тогда, когда в хате были пряхи, хотя и давно уже не девушки, о которых дальше говорилось так:

И прядут, и ведут, веретенца шумят.

А как прясть не желает - за козла ее отдать.

Иной раз присказки были еще более некстати - лишь бы веселые. Скажем, такая о переборчивой паненке:

"Святая покрова, пшиедзь хоть на паре коней - дальбуг же не пуйда!"* А потом, в девках насидевшись: "Свенты Доминику, пшиедзь хоть на одном конику - дальбуг же пуйда!"

______________

* Ей-богу, не пойду! (искажен. польск.).

Все та же смесь белорусского с польским, даже праздники смешались: православный покрова и католический Доминик.

Было и румынское "Нушты русешты, нумот румэнэшты" - не понимаю по-русски, только по-румынски. Была и та "фумея" - на тетку Зосю, его хозяйку.

Были у дядьки и слова свои: "гамталязики" - про оладьи или пирожки, "охламёнька" - про сало или колбасу, "коминарник" - про франтоватого кавалера или о муже вообще...

Ругался он с естественной и щедрой свободой. Любимая присказка, в обращении и к мужчинам и к женщинам, одинаковая: "Будь другом, на...ы в шапку!" Разговаривая с нашей матерью на совсем серьезные, жизненно важные темы, он говорил:

– Девки мои, Катрино, открыли в хате целую лавку: полка обуву черевики, туфли, сапожки. Что ни заработают, торфу у князя копая, на жатве, на картошке - все на ж..., все на себя! Шура одни сапоги сделал - и все. А эти? Зина себе. Лида себе. Да уже и Женька, смотри ты, порядочный курвенок.

– Чтоб тебе, Алисейка, язык облез! Ну как же можно так - на свое, на такое хорошее?

Мать даже плевалась, без всякой, понятно, надежды, что через два-три слова такого или худшего не услышит.

Здесь, с женщиной, у него была еще некоторая деликатность, а полная свобода - в мужской компании.

У Тимоха Ермолича, я говорил уже, был младший брат Ёсип. Когда они с Тимохом разделились, Ёсипу досталась отцова хата. Она стояла глухой стеной к улице, а он захотел повернуть ее фронтом да и оторвать таким способом от сеней, каморки и сарая, которые взял при разделе Тимох. Собрал Ёсип всю деревню мужчин, взяли мы тот опустевший и раскрытый сруб на подходящие колья и под команду Осечки, всегда больше всех охочего к толоке, только собрались рвануть вверх и понести - послышался натужный голос дядьки Алисея:

– Перенесение мощей из бардака в полицию!

Большинство слышало такое впервые, сказано оно было под руку, настроение гурта и так приподнятое, возбужденное - что ж, грохнул хохот. И хата снова осела на старый фундамент. К счастью, что еще не совсем набок.

В озорстве своем он был всегда легкий, подвижный.

Что мне теперь вспомнилось, так это наша "острая брама"*. Андрею было тогда семнадцать. Хозяин. А мне - двенадцать. Помощник. Смастерили мы ворота на улицу из новых штакетин. Хотели, понятно, чтоб здорово, на две створки, вверху с боков обрезанные вогнутым полукругом, а посредине остро. Нацепили створки на крюки - получилось криво, не закрывается... Я хохочу, Андрей злится. Он на меня сказал Гезыль**, а я на него то Тененький, за писклявый голос, то Верблюд, хотя он горбатым или слюнявым никогда не был. Сидим на лавке злые, молчим. Хорошо, что хоть никого нет. И мать с Надей в поле, на прополке. А тут - на тебе! - едет откуда-то дядька Алисей. Остановил перед нами кобылу, спрыгнул с воза. А нас будто совсем и не видит. Подошел к воротам, стал на колени, снял шапку, перекрестился и руки сложил:

______________

* Дословно - острые ворота; намек на виленскую "чудотворную" часовню.

** Здесь: косоглазый.

– Святая, острая, неструганая, аминь, аминь!..

Горя в жизни его было много. Два раза горел. Второй раз так, что "и пепел развеялся, и камни потрескались". Прежде времени умерла "фумея", добродушная тетка Зося, а потом Зина, старшая замужняя дочь. В оккупацию вторую дочь, Лиду, вместе с ее Сергеем, малыми детьми и Женькой, самой меньшей и самой исправной дядькиной дочкой, которая гостила тогда у Лиды на хуторе, каратели арестовали в блокаду и вывезли в Германию. Там они все и погибли с детьми - никто не скажет, где и как, в лагере каком или от союзнических бомб. А потом еще, совсем уж добивая старого отца, с фронта пришло, что погиб и Шура, единственный сын.

Совсем оглохший, дядька Алисей последнее свое время ходил полевым сторожем. Закуривая с ним, веселый бригадир Василь Куравка кричал старику в самое лицо:

– Ты уже только дорогою, дядька Алисей, ходи!.. Дорогою, говорю, ходи! А то повалишься где-нибудь и не найдем!..

Уразумев, что к чему, старик сначала смеялся, а потом махал рукой: "Ат, один черт!" Однако и то, кажется, весело. И топал полем или проселком дальше. Пока совсем не оттопался. В отличие от старшего брата Степана с его городским училищем, дядька Алисей, что окончил только церковноприходскую, охотно и много читал. При Польше с книгами в деревне было очень туго, в оккупацию тем более, а потом уже он, как сам говорил, присосался к нашему клубу, где понемногу росла приличная библиотека.

И еще одно - самое симпатичное в нем, - дядька любил детей. За что, известно, и они его любили. Не только своих, и не только свои...

ПРЯХА И СТОРОЖ

Бабка прядет, мама прядет, и маленькой внучке сделали наконец маленькую прялку, неделю тому назад. И Анечка уже хорошо "дергает" пальчиками куделю, будто клюет ее губками, и нитку тянет, ведет. Даже сказала, довольная удачей:

– Вот как я ви-ве-ла-а!

Пришел дед Алисей. Стоит на пороге, прислонясь плечом к дверному косяку. Сначала что-то говорил, а теперь вот смотрит на маленькую пряху, сам себе усмехается, а потом тихо говорит бабусе:

– Катрино! А?

И показывает ей кивком головы на внучку.

А та будто и не слышит, не видит ничего - ведет себе, "дергает" со всей потешной серьезностью четырехлетней помощницы.

Старик медленно, будто незаметно и так себе, снимает свою ягнячью шапку-колпак, прижмуривает глаз, прицеливается и ловко бросает в пряху. Попал! Нитка обрывается между куделей и ручонкой. Это уже не впервой, и вчера так было, и Анечка злится смешно, "по-взрослому":

– Алисей, ты! Ты мне никогда прясть не даешь!