Чтение онлайн

Коляй в тот день работал на подсыпке перемычки. Русловый котлован, в котором строилась плотина, прикрывался вверх по течению перемычкой, которая отводила Колыму в сторону от постоянного русла — в подземный туннель. Всех паводковых вод, по расчетам, туннель пропустить не мог, решено было дать пройти воде поверх потерны, но до завершения ее строительства путь реке в котлован должен быть прочно закрыт.

МАЗ приседал, иногда даже отрывал от земли передние колеса. Валуны рушились из кузова вниз, в воду, выбивая друг из друга икры. Высыпав груз, Коляй отъезжал, уступая место бульдозеру. Потом ехал к экскаватору, принимал в кузов новые ковши грунта, и все начиналось сначала. Подъезжая задним ходом к краю перемычки, Коляй выглядывал из кабины, и бульдозерист подавал знак — дальше нельзя. «Хороший парень, — подумал Коляй. — Другой видит, как грунт под колесами ползет, да не говорит». Бульдозерист и сообщил ему о Романтике после обеденного перерыва.

Вернувшись со смены, Коляй сел за стол и стал думать. Валентина о чем-то спрашивала, он не слышал. Очнулся, когда совсем допекла:

— Чего?

— Родной матери денег послать не может! Мало, что я за тебя ей письма пишу?

Чем больше у Валентины становился живот, тем громче она ругалась. Коляй вздохнул, снял с вешалки куртку.

— Ты куда? — настороженно спросила Валентина, отложив недоштопанный носок.

— Надо, — сказал Коляй.

В ушах его весь вечер звучали слова Колбасина, сказанные в гараже: «Я обсказал, как надежнее, а он: «Ну да, такой крюк. Проскочу!» Побежал начальнику доказывать, что, мол, его люди ждут. На то и люди, чтобы ждать! Из-за железки башку сломал…»

Романтик не знал, что если на зимнике выступила вода, значит, во льду появились промоины и трещины. Не знал, что останавливаться на таком льду еще опаснее, чем по нему ехать. А Коляй знал. Но ехать вызвался Романтик, у которого через день протыкались шины; который не мог отличить, когда двигатель работает нормально, а когда «двоит»; который дал слово обязательно совершить в жизни подвиг…

Пронькин в комнате находился не один — рядом за столом сидел Прохор. Перед ними лежали розданные карты, но они их не трогали. Увидев Коляя, не удивились.

— Вот ведь как, а… — произнес Пронькин.

Прохор молчал, дымил папиросой. «Что ему, Романтика совсем почти не знал», — подумал Коляй.

— Ну парень был, скажу тебе… — Пронькин потряс перевязанной рукой.

— Начнется кладбище синегорское, — сказал Прохор. — Родителям-то телеграмму отбили?

— Какие родители, интернатский он! — поднял голову Пронькин и посмотрел на Коляя. — Тебе я тоже не говорил… А помнишь, как он меня саданул?

Коляй не хотел, чтобы Пронькин сейчас показывал всезнайство — доказывал и приводил факты. Тот будто понял — замолчал. Так они сидели молча, лишь изредка кто-то ронял слово. Потом Пронькин спросил:

— В гараже чего говорят?

— Не захотелось крюк делать, пошел напрямик, — ответил Коляй. — И машину, и станок, и жизнь свою потерял.

— На рисковых ребятах Север держится, — сказал Пронькин. — Слыхал? Парень один руки бензином облил и поджег, чтобы на морозе другу помочь. Вилюйская закалка, наверняка…

«Хрена тебе!» — хотел злорадно сказать Коляй, но не время было размениваться на мелочи. В больнице лежало искалеченное тело, которое недавно ходило, разговаривало, было неплохим парнем. Романтиком. Теперь Романтика нет.

Постепенно разговор перешел на другое. Пронькин рассказывал, как лечился в санатории, гулял по берегу Черного моря среди пальм. Вытащил и заставил посмотреть привезенные фотокарточки. На фотокарточках точно был он и точно рядом с пальмами.

Потом Прохор спросил:

— Не слыхал никто? Будто землей под огороды возле Дебина наделяют?

Стали говорить про огороды, про поссовет, где баба-председатель всех держит в руках. Прохор вспомнил свою деревню.

— Я пойду, — сказал Коляй.

— Стой-ка, — Пронькин полез в шкаф и вытащил пиджак. — В гараже вы скидываться будете, возьми и у меня.

Прохор тоже достал из бумажника деньги. Коляй взял и кивнул на прощанье.

Зачем он заходил к Пронькину? Пожалеть вместе, какой Романтик был хороший парень? Убедиться, что он был живой и Пронькин его помнит? Или узнать после смерти какую-то новую правду? Ну, узнал, стал думать о нем иначе, как полагается после смерти? Нет.

В маленьком отделении связи было трудно повернуться. Закрученной плотной спиралью очередь начиналась от прилавка с посылками. В основном стояли с квитанциями на получение. Как только человек брал в руки исполосованный чернилами, штемпелями, пятнами сургуча ящик, он сразу менялся в лице, становился уверенным в себе, важным. Не скажешь, что минуту назад он совал кому-то под нос бумажку, толкался и кричал, чтобы не пускали без очереди. Человек искренне считает, что самое важное на свете для него сейчас — получить в руки фанерный ящик.

Коляй собрался приписать матери пару слов на бланке перевода. Но прежде он перечитал ее письмо, уже затертое и разлохмаченное в кармане. Мать не признавала точек и запятых:

«…пропиши всю правду может ты бичуешь где стыдно признаться матери можно в жизни всякое случается мою полы в конторе денег вышлю если чего Васька серьезный парень хочет после армии поступать в техникум в Хабаровск пиши ему ягоды совсем не было морозы сильные ребята подбрасывают угля за бутылку когда сама по дороге насобираю жена у тебя умная письма хорошие пишет еще умер дядя Егор вернулся с материка говорит никому там не нужен и не пожил сладко как хотел…»

«Дядя Егор умер, — снова подумал Коляй. — Как ни жил в молодости, а шоферить учил — времени не жалел».

Он написал крупными буквами, чтобы все строчки занять: «Приеду охотничать, привезу тебе угля. Твой сын Николай Зубков».

Пожилая почтовичка в окошке сказала:

— Эх, мне бы кто послал!

В другой день Коляй обязательно бы пошутил — мол, давайте адресок, пришлю. Сейчас ему надо было собраться с мыслями, что делать дальше. Он не забыл, для чего сегодня вышел из дома.

В комитете комсомола Коляй спросил:

— А Женя где?

— В Магадане на конференции, — ответила худая девушка. — Вы насчет жилья?

— Нет, — ответил Коляй. Подумал и добавил: — Насчет вступления.

Девушка посмотрела на него поверх очков, потом на подругу, с которой беседовала до этого. «Зря я, — подумал Коляй. — Они ж бюрократки, без Жени говорить не захочет. И меня не знает…» Но он ошибся.

— А махинация с полушубками, Зубков? — спросила девушка и поправила очки.

— Да выяснилось, не виноват я, — начал было объяснять Коляй. — Скоро суд будет. По одному разрешению он два раза получил и присвоил. А на подпись — меня…

Потом он махнул рукой и повернулся к двери. Он не стал слушать, что она говорила насчет рекомендации собрания, его душила злость. На улице он немного поостыл. Нет, значит нет. Не суйся, не подумав, заслужил такое обращение. Примите его за пять минут! Однако что-то надо делать…

…Коляй сидел перед Петровичем и смотрел на пришпиленный за его спиной ватманский лист с обязательствами. Люди там не упоминались, только проценты. Он хотел сказать, что он виноват в смерти Романтика. Он мог его научить распознавать промоины во льду, мог остеречь от тихой воды под берегом, мог рассказать, как находить проезд через болото, мог научить, поправить, запретить! И все… поздно. Умер. А другие?