Чтение онлайн

Конечно, познание таких вещей неудобно современным людям, так как именно из этого можно усмотреть, сколь много внедрено в общественную жизнь со стороны духов тьмы. Описанное мною было до сих пор известно людям инстинктивным атавистическим образом. Но это прекратилось. И люди должны решиться то, что было инстинктивно известно, что просачивалось к людям благодаря древним мистериям, познать поистине сознательно: то есть воспринять духовные подосновы при формировании социальных структур, по–настоящему задумываться об этом, а не так слепо, повинуясь одним эмоциям, строить свой мир. Ибо духи тьмы лучше всего добиваются своих целей, когда люди спят относительно духовных процессов. Тогда, во время этого сна, духи тьмы великолепно проделывают свои дела, что им не удалось бы, если бы люди сознательно вникали в духовные импульсы, которые господствуют в эволюции человечества. И львиная доля распространенной в мире лживости служит сегодня тому, чтобы погрузить людей в иллюзии, то есть в состояние сна, дабы они не видели реальности, дабы отвратить людей от реальности, давая духам тьмы возможность свободно заигрывать с человеком. Ибо их махинации будут безрезультатны, если люди станут воспринимать их в бодрствующем состоянии. Так и должно быть, если эволюция человечества должна продолжаться плодотворным образом. Мы живем в такое время, когда люди должны взять в собственные руки обстоятельства своей жизни.

Для этого настоятельно необходимо прозревать определенные вещи, что возможно только, когда имеют представление о духовных силах. Можно сказать: в XIX веке было сделано все что только можно, чтобы отклонить людей от истины. Подумайте только, что, собственно, значит, когда именно в этот важнейший период развития XIX века дарвинизм тем способом, который я часто описывал, глубоко, очень глубоко, включая расхожие мысли, проник в развитие человечества. Весьма примечательно, какого рода воззрения на эти вещи имели хождение среди людей. Так, например, в знаменитой книге Фрица Маутнера [86] — в его «Философском словаре» — есть интересный пассаж: важно не то, как Дарвин преодолел телеологию, то есть учение о цели, а важно, что оно преодолено. Поскольку Маутнер достаточно образован, чтобы знать, что Дарвин весьма несовершенно преодолел влияние духовных сил, то он и говорит: не то, как он преодолел телеологию, а то, что она была преодолена. Иными словами, Маутнер хочет сказать: было бы весьма плодотворным представлять ход органического развития так, как если бы никаких целей никакими духовными существами при этом развитии не ставилось, как если бы никаких таких существ при этом не присутствовало.

Но для того, кто прозревает такие вещи, они представляются следующим образом: если вы видите дрожки, а впереди них лошадь, то лошадь тянет дрожки. Вы наверняка скажете: на козлах сидит кучер и управляет лошадью. Но если вы исключите кучера, то можете проделывать тончайшее исследование того, что происходит в лошади, дабы она могла тянуть дрожки; и вы можете во всех подробностях описывать, что делает лошадь, чтобы тянуть дрожки, если вы абстрагируетесь от того, что в первую очередь лошадь получает приказы от кучера.

Но ведь на этом основывается дарвинистское учение; кучер попросту не принимается во внимание. Утверждают: это старое суеверие, это предрассудок, что кучер управляет лошадью. Ведь дрожки тянет лошадь, это видно каждому, ибо лошадь запряжена. Дарвинистская теория построена в точности по образцу такой логики. Благодаря этому, благодаря такой односторонности, она могла, естественно, нащупать ценные истины, истины первой величины. Но по этой же причине обзор всего положения вещей затемнен, и бесчисленное множество научных фактов при таком подходе страдает сегодня как раз от того, что, если можно так выразиться, не замечают кучера. Говорят о причине и следствии; но причину движения дрожек ищут в самой лошади и считают это великим прогрессом. И не замечают, что такая путаница между лошадью и кучером, такая «лошадиная теория» — простите за грубое выражение — встречается на каждом шагу в современной науке. Доказать ложность такой подмены невозможно, потому что это ведь верно, что лошадь тянет дрожки. Все это совершенно верно, но речь не идет о правильном или неправильном во внешнем смысле слова. Вот почему материалистические мыслители постоянно опровергают мыслителя спиритуалистического, который знает, что помимо всего там еще присутствует кучер. Но это показывает, куда заводит остроумная, отточенная критическая смышленость, с помощью которой духи тьмы хотят господствовать над людьми. Тогда не стремятся к правильному и, тем более, к всеобъемлющему, а только к тому, что является верным по образцу той логики, что лошадь тянет дрожки. Такая логика может прекрасно эмансипироваться от действительности. Можно быть совершенно логичным и вместе с тем оторванным от реальности.

Но когда заходит речь об эволюции человечества, приходит в голову еще кое-что: духи тьмы располагают властью преимущественно над рассудком и интеллектуальностью. Они могут располагать ими, но не эмоциональностью и не волей, и в первую очередь — не волевыми импульсами. И здесь я касаюсь одного очень глубокого и важного закона действительности. Мы пережили (ведь все вы, все без исключения, достигли, в некотором смысле, почтенного возраста, ибо пережитое стоит многих, не меньше двух–трех, десятилетий), что в десятилетия, предшествовавшие нашему времени, имелись разнообразные социальные устремления, которые были большей частью связаны с газетной журналистикой, отчасти с книжной публицистикой, но менее всего с подлинным знанием фактов. Мы были свидетелями весьма своеобразных структур в социально–политической жизни, которые за последнее время возникли в Европе и в Америке. И это своеобразие всего происходившего заключалось в том, что существовали идеи в связи с концом XIX и началом XX столетия, но не было ни эмоций, ни волевых импульсов. Это весьма примечательно. К этому приходишь только в результате добросовестного, честного исследования в духовном мире. Люди, которые в сороковые годы низошли из духовного мира для воплощения в человеческих телах и теперь уже снова вернулись назад, знали такие вещи, но знали их с позиций другого мира: знали, что фактически здесь на земле властвовали в последние десятилетия рассудок, интеллект, которые созрели к тому времени, но волевые импульсы оставались такими же, как тогда, в сороковые годы. Ибо воля, по своей природе, в человеческой эволюции гораздо более неповоротлива, чем мышление. Прошу вас, примите это в качестве очень важной истины: воля гораздо неповоротливей мышления. Так что, к примеру, люди, которые больше склонялись к общепринятым обычаям, не стремились в эти сороковые годы делаться бунтовщиками или революционерами, а оставались верными общепринятому укладу, патриархальному укладу тридцатых, сороковых годов, пронесли эти привычки вплоть до тех десятилетий, которые я сейчас подразумеваю. Но идеи развиваются своим путем. Вот почему в эволюции постоянно выступает разрыв между мыслительной жизнью и жизнью волевой, который захватывает не все сферы жизни, но только отдельные из них.

И благодаря этому в XIX столетии стало возможным то, что было невозможно во все предыдущие столетия. Внешние историки могут, конечно, все это оспаривать, но это бессмысленно. Я подразумеваю только то, что никогда в известные нам исторические эпохи человеческого развития интеллект, острота мысли столь очевидно не внедрялись в жизнь. Возьмите какое-нибудь древнеримское восстание рабов: в нем обнаруживается, в основном, подстрекательство, волевые импульсы, воздействовавшие на рабов. Все это совершенно изменилось в XIX и XX столетиях. Современную социал–демократию не надо исторически сравнивать с восстанием рабов; это нечто совершенно другое, оно порождено теоретизированием — теориями вроде лассалевской, но, главным образом, теорией Карла Маркса [87] , теорией классовой борьбы. Людей подняло на ноги, повело к агитаторской активности нечто чисто критическое, нечто чисто теоретическое, что базируется исключительно на идеях. Почему? Потому что люди, которые восприняли марксизм через агитацию, имели еще те же самые волевые импульсы, что и в сороковые годы. В своей воле они еще до этого не созрели. Этот разрыв между идеями и волей привел к тому, что в XIX столетии по причине водительства со стороны определенных сил чисто интеллектуальное движение могло через агитацию проникнуть в массы.

Это феномен, которого прежде не было и который может послужить лишним доказательством того, о чем я вам уже говорил вчера, — это значит, что в XIX столетии (частично еще во время пребывания духов тьмы наверху, прежде чем они были низвержены) духи тьмы собирались преимущественно пестовать материальный рассудок. Здесь мы видим их в работе, видим даже, что они проникают в эмоции тридцатых и сороковых годов, видим, что они воздействуют не просто на рассудок, чтобы привести людей к определенным убеждениям, а видим переход рассудка к прямой агитации, революционности, революционным настроениям и т. д. Никогда еще рассудок не был таким направляющим началом. Важно видеть эти вещи. Дух времени понимают благодаря тому, что обнаруживают происходящее за кулисами так называемой всемирной истории. Спросите кого-нибудь, кто весьма далек от таких вещей: сколько лет насчитывает история. С какого времени люди интересуются тем, что мы сегодня называем историей? И тот ответит: это весьма старые вещи! А ведь история насчитывает не больше сотни лет. То, что сегодня считают историей, не старше какой-нибудь сотни лет. А до того просто записывали примечательные случаи, записывали разные истории; то, что именуют всемирной историей, которая прослеживает лейтмотивы всего развития человечества, — не старше сотни с небольшим лет. Рассмотрим предыдущие виды истории, которые ей предшествовали. Они всегда представляли собой переходный продукт. А имеются ли особые основания ту историю, которой занимаются в наше время, считать наукой? Ну да, некоторые основания для этого имеются — главным образом, то основание, что столько-то профессоров во всех университетах мира именуют себя профессорами истории. Это напоминает того преподавателя юриспруденции, о котором я часто вынужден был вспоминать, когда речь заходила о мотивах такого положения вещей. Он был преподавателем уголовного права в одном университете и всегда начинал свои лекции с того, что он должен доказать человеческую свободу. Но речь не шла об истинных доказательствах. Он говорил: судари мои, свобода просто обязана существовать, ибо не будь свободы, не было бы никакого уголовного права. А раз я профессор уголовного права, то, значит, существует и уголовное право, а значит, существует и человеческая свобода.

Достаточно часто случается слышать прелестное выражение, когда сегодня выказывается суждение о том или другом, что должно возникнуть в ходе развития человечества: история учит тому-то и тому-то. Просмотрите литературу о новейшей истории — как часто вам встретится это выражение, когда кто-то изрекает очередную благоглупость по поводу того, что будет в мирное время. Сколь часто встречается фраза: история учит. А далее говорится в таком роде: по окончании тридцатилетней войны было так-то, и так далее. Это истины того же порядка, вроде тех, что я вам уже приводил, когда исчислялось, что современная война не может продолжаться больше четырех месяцев. На самом деле история ничему не учит. Ибо в материалистическом смысле наукой признается только то, что дает возможность предсказывать будущее на основании повторяющихся случаев. Когда химик проводит какой-то эксперимент, он знает, что там взаимодействуют определенные вещества, в результате происходят определенные процессы; если будут приведены во взаимодействие те же самые вещества, то в результате последуют те же самые процессы и в третий раз повторится то же самое. Или, если определенное взаимодействие туч вызывает молнию и сходная ситуация повторяется, то снова надо ожидать молнию. Исходя из предпосылок современного мышления, не может быть науки, которая не строилась бы на таких повторениях. Вникните в это как следует. Но история для тех, кто мыслит, исходя из современных материалистических предпосылок, вовсе не может быть наукой, ибо в истории никогда ничего не повторяется, все время возникают новые комбинации. Так что исторический метод не позволяет делать умозаключения, как это бывает в других науках. История — это только переходный продукт. Только в XIX веке она достигла статуса науки. Раньше просто описывали достопримечательные события. Согласитесь, что не называют же историей, когда кто-нибудь описывает свою так называемую семейную историю. Так что слово «История» совсем не такое старое. А в других языках, кроме как в немецком, такого слова нет вообще, так как слово «История» первоначально употреблялось в совершенно другой связи. Раньше говорили «история» в единственном числе — «История апостолов» и так далее, то есть то, что однажды произошло. И только потом было привнесено множественное число — «истории», что, собственно, является не чем иным, как множественным числом слова «история». И сегодня надо говорить «разные истории». И здесь, в Швейцарии уже сто пятьдесят лет «разные истории» — до сих пор множественное число от слова «историйка», а потом это переделали в Историю, когда заменили артикль из множественного числа в единственное число. Так произошло слово «история». В этом вы можете убедиться с помощью этимологического словаря [88] .

Понятие истории впервые получает смысл, когда учитываются духовные импульсы. Тогда можно говорить о том, что действительно происходит, тогда можно в определенных границах говорить о том, что происходит за кулисами. Границы существуют в том смысле, который можно пояснить следующим примером: можно ведь и во внешнем физическом мире предсказать будущее — скажем, в отношении солнца будущим летом и т. д., но подробности, связанные с погодой, непредсказуемы, так и в духовном мире, естественно, выступают вещи, которые относятся к будущей погоде, как будущее состояние летнего солнца. Но в целом знать что-либо о ходе развития человечества возможно, только исходя из духовных импульсов. Таким образом, история находится в эмбриональном состоянии, сегодня она еще не то, чем должна быть, и может сделаться чем-то, когда перешагнет свое столетнее состояние, включив рассмотрение духовной жизни, которая протекает по ту сторону внешних свершений в человечестве.

Для этого уже необходимо, чтобы люди действительно пробудились в отношении многих вещей. Достаточно только взять какую-либо не столь уж маловажную как раз для современности тему, например, ту, что мы обсуждали: насколько стара история? И сколько же людей (это не упрек, который обращен к одиночкам, а упрек, который должен быть сделан всей системе школьного образования) усвоили понятие о возрасте истории, которая хоть сколько-нибудь соответствовала бы реальности? Ибо подумайте только, если какая-нибудь наука в наше время справляет столетний юбилей и ее хотят сравнить с прежними состояниями науки! Эти вещи постепенно выходят за рамки простой учености и входят в жизнь. И только тогда, когда это будет замечено, когда эти вопросы станут вопросами воспитания, только тогда смогут понимать жизнь сообразно реальности. Надо добиваться, чтобы уже в детстве люди знакомились с жизнью природы по образцу того, что может быть найдено в отдельных (подчеркиваю: в отдельных) рассказах из бремовской «Жизни животных», где действительно можно найти способ наглядно представить живые процессы, происходящие в мире животных. Но надо научиться делать различие между тем, что реально коренится в действительности, и тем, что тот, кто привык скользить по поверхности вещей, рассказывает как разного рода аллегорические, символические вещи. Последние только способны отдалить детей от реально происходящего в природе. Дело совсем не в том, чтобы рассказывать им какие-то символические, аллегорические вещи, а в том, чтобы продемонстрировать им действительно происходящее в природе, — к примеру, изучить с ними жизнь пчел, но не так, как это делают энтомологи, а как тот, кто может всей душой вжиться в эти вещи, причем, без всякой сентиментальности. Метерлинковская книга о пчелах, несомненно, весьма хороша [89] , но для детей она не пригодна, разве что может послужить образцом написания детской книги о пчелах или также о муравьях. Только надо избегать разного рода аллегорий и также избегать абстрактных духовных рассуждений, но действительно вникать в конкретные детали.

С другой стороны, нужно так называемую историю, которая в ее нынешнем состоянии представляется для детского возраста совершенной нелепостью, преподавать так, чтобы во всем чувствовалось присутствие духовного. Естественно, вы не можете рассказать детям то, что духовно происходило в XIX веке, да и гимназистам не сможете. Но можно выразить суть дела тем, как человек рассказывает, как он группирует события, как оценивает то или другое.

Истории XIX столетия, которые стряпались в то время, поистине не могут в ком-либо из современных людей, даже в зрелом возрасте, вызывать представление о действительно происходящем. Необходимо теперь описывать, как в этом XIX столетии постепенно, в первом, во втором, в третьем, в четвертом десятилетиях, подготавливалось нечто, что особенно ярко проявилось в сороковых годах. Все сводится к тому, чтобы описания вызывали соответствующее чувство, относящееся к событиям сороковых годов в Европе и в Америке: что там нечто особенное — простите за выражение — «бродило». А когда подходишь к событиям семидесятых годов, не надо рассказывать, что Ангелы были низвержены, ведь можно описывать так, чтобы слушатели увидели, почувствовали, что произошел некий прорыв в XIX веке. Духовная наука могла бы также оплодотворить и более раннюю историю. И как можно вдохнуть жизнь в те бледные описания из греческой и римской истории, которые предлагаются теперь в наших школах, если они не будут проникнуты реальными духовнонаучными импульсами! Нет нужды открыто выражать эти понятия и идеи, а надо рассказывать так, чтобы сделать их наглядными из самого повествования. Но люди все больше и больше удаляются от этого и должны вернуться назад.