Но кто мы и откуда. Ненаписанный роман
Шрифт:
Когда на экране кто-то, одинокий и бесстрашный, медленно въезжает в маленький чужой город на лошади, душа наполняется сладостной тревогой.
Каждый подросток приходит во враждебный мир, как одинокий герой вестерна в чужой город. Один против всех. Нет, скорее, все против него. Но он редко бывает так же ловок и находчив, он редко побеждает. Главная идея “подростка”, конечно, в Давиде, все-таки поражающем “взрослого” Голиафа камнем из пращи.
Чисто детское, к несчастью, сохраняемое у многих всю жизнь, чисто детское – раскорячив ноги, выпучив глаза, покраснев, кричать – всем, всем, всей этой массе – враждебной, – не различая в ней милых, дорогих, любящих тебя лиц – если они есть, конечно, – кричать: вот вы, вы все, все, все…
Чувство радости от гнева. Вдруг вспыхивающее желание на кого-то кричать, испытывая от этого странный восторг. Может быть, это объяснялось необходимостью выбросить – выкрикнуть – из себя все темное, дурное?
“Я тебя не люблю” ребенка… Потому что любовь это всё, что у него есть.
Подростковый “гамлетизм”…
Месть, возмездие, смерть отца, преступление матери. Когда это случилось, Гамлет не был подростком. Но ощущение – обиженного подростка из Достоевского. Кстати, у Достоевского с Шекспиром гораздо больше общего, чем мне казалось раньше. Шуты, например. Лебядкин. Или старший Карамазов.
“Быть или не быть” – вопрос подростков и стариков. Мост между подростком и стариком – вся – мгновенная – жизнь.
Что такое “Гамлет”? Рассуждение о жизни и смерти. Он живет ради смерти. Он знает, что умрет. Месть – это смерть.
Для меня “Гамлет” прежде всего – “Трагедия о свободе воли”. Вырезанное из темной вечности и вставленное в раму, как рембрандтовское “Возвращение блудного сына”.
Гамлет и “Гамлет” – с точки зрения христианской?
Разговор Гамлета с бывшими его соучениками уж очень похож на разговор Христа с фарисеями (Мтф. 16, 1-4).
Герой скольких жизней, судеб и сознаний – Гамлет. Поистине, он связывает наш мир во времени.
Гамлет и, пожалуй, Дон-Кихот и Дон-Жуан – это сотворенные на глазах человечества, а не где-то за пределами Бытия, боги. В их честь надо устанавливать статуи на площадях, как – в древности – античным богам.
Наброски из ненаписанного романа
…И, начитавшись “Гамлета”, Сашка играет в то, что он как будто живет в Эльсиноре… Играет на улицах, играет под одеялом, играет в школе…
Слышит, как актер и режиссер Загорский, высланный в этот город, говорит его отчиму, собравшемуся сыграть Гамлета:
– Эльсинор… Я не согласен с тем, как обычно трактуют Эльсинор, как угрюмый, серый, каменный, суконный. Он живой, он пестрый, он яркий. Это не скалистый берег Скандинавии, это Лондон. Воровской, кровавый, нищий и распутный.
И еще:
– Всё есть всё… И эта комната – тоже Эльсинор… Каждая клетка, каждая молекула бытия – ограниченная небом и землей или потолком и полом, – это тоже Эльсинор, это воображением и соображением сооруженная лаборатория для исследования и понимания самых главных человеческих страстей в том чистом виде, в каком ими нас наделил Бог.
Гамлет – месть, Отелло – ревность, Лир – старость…
Да, не удивляйтесь, старость – это страсть. Одна из страстей человеческих. Хождение по мукам, хождение по страстям… Хождение по старостям…
Почему вот уже сколько лет на меня безотказно – щемяще – действуют эти слова Эдгара, притворившегося Бедным Томом, чтобы оберегать сумасшедшего Лира, сумасшедшего старика?
В терновнике северный ветер свистит.Да ну его, пусть себе свищет, зуда!Дофин, мой наследник, не бегай туда.Найдется ли и для меня Бедный Том?
“Не отверже мене во время старости, когда будет оскудевать сила моя, не оставь меня”.
Наброски из ненаписанного романа
И вот его душа стоит у городских ворот… Душа – воздушный шарик на веревочке… Ветерок… трепет…
– Это же я… я! – шепчет Сашка под одеялом, обливаясь слезами печали и восторга. – Впустите меня!
Стражники впускают не всех. Он мал и невзрачен. И очень беден.
Рябой стражник с копьем… Кажется, что и голос у него тоже рябой.
– Сколько тебе лет, мальчик?
– Мне уже тринадцать.
– Не врешь?
– Нет, правда, честное пионерское.
– Что у тебя есть, пацан? Тут плата нужна. За вход.
А у души всего-то что и есть – одна заветная монетка.
– Знаешь, как город наш называется, тетеря? Эльсинор. Славный город Эльсинор. Давай, проходи, не задерживай…
Шайка босоногих мальчишек. Коварных, ловких, жестоких, безжалостных. Бесенята…
– Вот он! Вот он! Лови!
Я придумал! Счастливый принц будет стоять на площади в Эльсиноре. Ласточка, выклевав его драгоценные глаза, кружит вокруг слепой головы. И звездный мальчик жестоко гонит от себя собственную мать – нищенку…
Сегодня в темную комнату, где я слушаю музыку, тихо заглянула робкая нищенка. И оказалось, что это моя мама. Совсем как в сказке Оскара Уайльда “Звездный мальчик”. Но я не прогнал ее, как он. Однако она так же быстро исчезла, как и появилась.
Мама, уплывающая в маленькой лодочке, лицом ко мне, взглядом – чистым, робким и детским – ко мне.
Я благодарен маме за то, что она в меня верила. Это мамины молитвы, наверное, помогали мне.
Мама, мама… Как я виноват перед тобой…
Через Книгу Иова нам сказано: нет такого страдания, которым мы могли бы сполна заплатить свой долг. И не надейся, человек, что, отстрадав, ты можешь быть спокоен.
Когда мама плакала – наверное, было от чего, – я гладил ее щеки и утешал:
– Полно… Полно…
И мне очень нравилось это говорить.
Откуда я взял это слово в семь лет? Из какой книги?
Что? Мама с балкона пятого этажа зовет меня со двора? Уже пора домой? Я не хочу, мама, еще рано. Разве уже зацвел миндаль? Разве кузнечик отяжелел? Ну, можно мне еще немного поиграть, мама?
Читаю Черчилля об ужасных и героических событиях сорокового года в Европе. И вспоминаю рассказы мамы, что именно этот, сороковой, был в Москве самый обеспеченный, даже богатый, и беззаботный.