Ночь чистой луны
Шрифт:
– Ну старик! Что за дела! – заорал паренек, стоящий на столе и держащий другого за ворот рубашки.
– Да! Что за дела! – закричал тот самый, которого держали за ворот.
Энди прочистил горло, проморгался, шмыгнул носом. Затем поправил прическу, кашлянул в кулак, и начал высокопарным тоном:
– Леди и джентльмены, – сказал он, – приношу свои искренние извинения за причиненные неудобства, но наше заведение закрывается. Все по домам! – он махнул рукой.
Народ продолжали стоять и смотреть только лишь на него. Лица их говорили многое, за исключением тех, кто уже совсем ничего не понимал. Они смотрели и тупили глазками. Было так тихо, что впервые за вечер можно было услышать, как тикают наручные часы одного из посетителей.
– Чаво? – словно квакнул сухой старичок в углу зала.
Энди тяжело вздохнул, взорвался:
– Я СКАЗАЛ УМАТЫВАЙТЕСЬ ОТСЮДА! И ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ВАС НЕ ВИДЕЛИ!
Следом за этими словами толпа оживилась, начала разбредаться. Парень, вцепившийся в бедро официантки, так и не убрал руку и они уходили вместе, словно парочка. Дерзила на столе, натянувший ворот какого-то костлявого паренька, расслабил руку, стряхнул воображаемую пыль с его плеч. Парочка женщин грозно фыркнула.
Толпа редела, зал пустел, спустя минуту в тишине все еще вонючего бара остались только Кристи, ни разу не повернувшаяся назад, и Энди, предвкушающий объем предстоящей работы.
– Ну, и что ты хотела мне сказать?
Глава вторая. Семейка Уильямс
– Мам, я так люблю хрустящие колокольчики! – маленькая беловолосая девочка хлопала в ладоши, сидя за праздничным столом. Этот стол – он и правда был праздничным, и знаменовал самую потрясную ночь осени – ночь, когда семейка Уильямс напрочь забывают о всех невзгодах. Ночь чистой луны, как называл ее Берн Уильямс.
– Знаю, доченька! – голосила счастливая женщина в розовом домашнем платьишке, с милым, как у дочери, лицом, но старее на тридцать лет. – Поэтому я наготовила целую кучу. Смотри! – Она подняла хрустальную вазу, полную печенья в виде колокольчиков. Девочка радостно засмеялась.
– И конечно же мои любимые стейки! – во главе стола сидел хмурый мужчина в очках, потирающий ладони и впирающий глаза в сочную охапку жареного мяса.
Берн Уильямс и его семейка. Пример для подражания обжорливым вредителям семейного очага. Они и правда были хорошей семьей – дружной, веселой, находчивой. Плевать, что двенадцатилетний Генри Уильямс слышит по ночам крики отца за стенкой. Плевать, что Джозефина Уильямс выбегает из дома, наряженная в чулки и черную шубу, и садится в серебристое авто без номеров. Плевать, что малышка Стейси Уильямс отстает в развитии для своих пяти лет. Они были примерной семейкой, и на этом точка.
– О да! Стейки! – завопил косматый Генри и принялся насаживать на вилку один из них. Рука его тут же встретила шлепок. Шлепок от ладони матери. И свирепый, точно пожирающий взгляд.
– Не сейчас, Генри! Мы еще не начали.
Ох уж эта ночь чистой луны! Только в эту ночь Генри не боялся, что снова услышит крик отца и плач матери. В эту ночь он слышал что-то другое. То ли отец забивал гвозди в пол, то ли они просто прыгали на кровати.
Этот праздник они выдумали сами. Для поддержания семейной идиллии и лишнего повода собраться в кругу семьи. Они жили в небольшом городишко, и радоваться тут особо нечему, но зато раз в год, помимо рождества и дней рождения, они могли веселиться по выдуманной причине.
– Джозефина, – сказал отец сдержанно, – пора уже садиться за стол. Мне не терпится отведать твоей стряпни!
– Ну ничего, дорогой, – ответила женщина, – терпели весь день, пока я готовила, потерпите и еще пару минуточек.
Пару поездочек – чуть не вырвалось из нее.
– Ну ма-а-ам! – чуть ли не обиженно загорланил Генри. – Мы же все ждем.
– Ну ладно-ладно, – она второпях чмокнула малышку Стейси, глазевшую по сторонам, дернула подол платья, села за стол.
Все семейство взялось за руки, натянуло улыбки и переглянулось. Эта ночь – она была по-настоящему сказочной. Часы отстучали полночь. Я люблю вас – говорили сверкающие глаза. Люстра, висящая ровно над столом, давала возможность не скрывать эмоций. При таком освещении они видели лица семьи прекрасно – до тонюсеньких морщинок в углах губ.
Еще какое-то время этот необычный, неловкий для всех ритуал продолжался. Потом вдруг Берн оторвал ладони, облизнул губы и громко заявил:
Конец ознакомительного фрагмента.