Чтение онлайн

А после серенады на сцену поднялся синьор Джакомо и объяснил, что в костюме Луиджи не хватает одной маленькой детали. Костюм выглядел слишком благородно, слишком строго. Эту мысль все поддержали, но пришлось немного поломать голову над тем, чего же именно недостает. Потом у кого-то в руках оказалась шляпа синьора Джакомо, украшенная белыми перьями. Луиджи шутя примерил ее, но тут все восхищенно зааплодировали и стали уверять его, что петь нужно именно в этой шляпе, в длинном сюртуке и в сапогах с отворотами. И когда Луиджи, уже в шляпе, в сюртуке ив сапогах, снова запел серенаду под звуки мандолины, он стал немного похож на синьора Джакомо. Только вот его слова принадлежали синьору да Понте. Это были слова, которые никогда и ни за что не произнес бы синьор Джакомо. Может быть, эти слова о сладких как мед устах и о нежном сердце совсем не подходили синьору да Понте. В любом случае, Иоанне они казались прекрасными, правда, немного неестественными. Но здесь, в театре, они были очень даже уместны именно потому, что звучали немного фальшиво и напыщенно и гармонировали со старомодной шляпой и слегка дрожащим голосом синьора Луиджи. Это было даже смешно, как будто синьор Луиджи не был уверен в том, что говорил. Он делал это только потому, что ничего лучшего не при ходило в голову, ведь под окном красивой девушки нужно действовать без промедления.

Но эти очевидные метаморфозы с обликом синьора Луиджи все больше смущали Иоанну. Теперь она не могла сказать с уверенностью, кто же стоял перед ней: то ли это пел синьор Луиджи, то ли это все-таки был синьор Джакомо, который переоделся в синьора Луиджи. Или их было уже трое — три духа, вселившихся в одно го театрального персонажа в шляпе, длинном сюртуке и сапогах.

Вскоре после этого странного выступления слуги на крыли обеденный стол в зале, по соседству с костюмер ной. Иоанна сидела рядом с другими хористами и ела какой-то итальянский суп, разноцветный сытный бульон с разными видами овощей. Синьор Джакомо был родом из Италии, да и все театральное общество было представлено итальянцами. По этой причине на обед и ужин подавали только блюда итальянской кухни: бульоны, немного отварного мяса, легкие соусы, вдоволь рыбы и прежде всего макароны, фигурные, прямые, самой разнообразной формы. В этот день после бульона опять подали макароны. Иоанне пришлось помучиться, потому что она еще не овладела в совершенстве искусством быстро накручивать макароны на вилку и подхватывать их ложкой.

Пока ее мысли были полностью заняты этим сложным процессом, к ней подсел синьор Луиджи, чтобы помочь. Он взял ее руки в свои и медленно, словно ребенку, которого необходимо сначала научить этим непростым движениям, показывал, как нужно правильно есть макароны. Иоанна не могла сдержать смеха, видя свои неловкие движения. Синьор Луиджи тоже вдруг рассмеялся и пригласил Иоанну в свою костюмерную выпить по бокалу вина.

Иоанна без раздумий последовала за ним в гримерную, где он снял с себя длинный сюртук, шляпу, сапоги с отворотами и присел рядом с ней за стол. В этот момент, когда на синьоре Луиджи не было ни костюма, ни маски, он напомнил Иоанне Паоло. Как и у Паоло, у него были черные волосы и узкое лицо. Они вместе обедали, да, можно сказать и так, и синьор Луиджи лично приносил из большого зала блюда, которые она выбирала, она — маленькая Иоанна. Он называл блюда по-итальянски, а Иоанна пыталась повторить их названия. Синьор Луиджи учился говорить по-немецки, но делал это очень смешно: немецкие слова в его устах звучали совсем по-итальянски.

Почему синьор Луиджи выбрал ее из всех хористок? Почему именно ее? После совместного обеда в костюмерной этот вопрос не давал Иоанне покоя. С тех пор он стал подходить к ней, приглашал на обед и просто разговаривал с ней. Луиджи вел себя с Иоанной так, словно она была великой певицей, вроде Терезы Сапорити или Катарины Мичелли. Не мог же он влюбиться в нее! Для подобного чувства, судя по всему, он был еще слишком молод, как и Паоло был еще слишком юн, чтобы испытывать страсть, Впрочем, синьор Луиджи и не говорил о любви. Он обсуждал с Иоанной совсем другое: итальянскую кухню, свою семью, итальянскую оперу и Италию. Обычно он много рассказывал об Италии, часто даже на итальянском языке, как будто Иоанна могла его понять. Но ее это совсем не смущало. Нет, ей нравилось слушать, как завораживающе и красиво говорит Луиджи. Может быть, он только и ждал удобного случая, чтобы рассказать кому-нибудь все эти истории? По крайней мере, создавалось такое впечатление, что он уже давно ни с кем не говорил по душам.

Со временем и она, Иоанна, принялась рассказывать — о пожилом графе Пахте, о чехах и о том, как она переехала из провинции в Прагу. Она запросто рассказывала все это синьору Луиджи, не зная, интересно ли ему. Но он всегда внимательно слушал, кивал и, как бы в продолжение ее рассказа, снова заводил речь об Италии.

Когда жар не давал Иоанне встать с постели, синьор Джакомо учил ее, что нельзя сразу поддаваться на уговоры мужчин, сначала нужно пробудить их любопытство, поэтому она раздумывала над тем, как бы ей устроить что-нибудь эдакое с Луиджи. Но после долгих размышлений Иоанна пришла к выводу, что Луиджи и так был очень любопытным. Она просто не могла себе представить, что в человеке можно пробудить еще большее любопытство. Луиджи вел себя совсем не так, как Паоло, и вскоре перестал напоминать ей его. Луиджи не добивался Иоанны так настойчиво, как синьор да Понте. Нет, на самом деле он вообще ее не добивался. Он был просто по-дружески искренним. Казалось, что они знали друг друга уже очень давно, и жеманство было ни к чему.

А что чувствовала Иоанна? Любила ли она Луиджи? Что влекло ее к нему? Отношения с Паоло научили ее осторожности, а знакомство с синьором да Понте — недоверчивости. Но быть осторожной или недоверчивой рядом с Луиджи?.. Это казалось смешным. Иоанна вообще не думала о подобных вещах, а просто занималась своими обычными делами. Только теперь рядом был человек, который беседовал с ней и готов был ее выслушать. Порой Иоанна думала, что такие серьезные слова, как «любовь» и «счастье», здесь вовсе ни при чем. Что не обязательно контролировать все происходящее, облачая его в словесную оболочку.

Когда же Луиджи снова превращался в дона Джованни и, вызывая всеобщее изумление, гордо расхаживал по сцене, изображая благородного дворянина, Иоанна вынуждена была признать, что каждый раз удивлялась и не узнавала в этом человеке Луиджи. Она ловила себя на том, что не могла оторвать взгляда от кольца. Девушка рассматривала шляпу и вслушивалась в слова Луиджи, которые звучали вдруг так решительно, что завораживали всех вокруг своей силой. В облике дона Джованни Луиджи становился абсолютно чужим. Иоанна всегда чувствовала облегчение, когда он брал ее за руку и они шли в его гримерную выпить шоколаду или вина. Луиджи снимал костюм. Видение растворялось в воздухе, и духи исчезали, словно и не было никогда синьора да Понте или синьора Джакомо…

Становилось прохладно, и Иоанна решила вернуться в театр. Толпа внизу еще раз поприветствовала ее. Наклонившись через перила балкона, Иоанна едва заметным движением руки помахала в ответ. На какое-то мгновение она возомнила себя примадонной, которая вскоре снова возвратится в свой загадочный мир. Об этом мире мечтали все эти люди там, внизу, — о неизвестном, волнующем мире, о волшебном мире игры и перевоплощений, о мире таинственных открытий и страшных снов. Она, маленькая Иоанна, уже немного знала об этом мире. Да, она начала понимать в нем кое-что. Озябнув от холода, девушка повернулась и, напевая мелодию «La ci darem…», направилась обратно в зал.

Анна Мария долго сдерживала свое любопытство, но в день генеральной репетиции она была уже не в силах вынести тягостного ожидания. У Паоло почти не было времени, чтобы навещать ее, а Иоанне из-за постоянных репетиций только изредка удавалось выкроить минутку, чтобы сообщить графине последние новости. Приходилось довольствоваться слухами и глупыми историями, которые обсуждали даже здесь, в женском монастыре. Это были истории о тромбонистах, повздоривших с Моцартом из-за сложных партий, о темно-красном плаще с воротником из горностая, принадлежавшем директору Бондини. Или о загадочной болезни Моцарта, из-за которой он якобы вынужден был, бросив все, часто возвращаться в гостиницу «У трех львов», чтобы отлежаться.

Все эти слухи приводили к тому, что с каждым днем графиня становилась все беспокойнее. Но не одну ее терзало беспокойство. Нет, почти все женщины в монастыре были охвачены тревожными мыслями. В конце концов пожилая настоятельница запретила любые разговоры об опере. Ей этот спектакль никогда не нравился из-за его содержания. Но по мере приближения премьеры возрастало ее негодование, переходившее все мыслимые и немыслимые пределы. Ведь настоятельница изо всех сил пыталась возвратить покой в души доверившихся ей женщин, возвратить их к жизни, оградив от всех волнений, как это было предусмотрено правилами!

Даже сегодня, в день генеральной репетиции, Анна Мария должна была оставаться в монастыре. Выйти на прогулку можно было лишь ближе к вечеру. Она целый день сидела в своей комнате в ожидании Иоанны. Никогда еще время не тянулось так долго. И лишь услышав в коридоре голос камеристки, графиня почувствовала облегчение, которое пришло вместе с надеждой еще сегодня снова увидеть родной дворец.

Облегченно вздохнув, Анна Мария встала и открыла Иоанне дверь.

— Наконец-то, Иоанна, я целый день тебя ждала! Рассказывай скорее, как все прошло? Репетиция удалась? Все остались довольны?