Чтение онлайн

– Должно быть, у него много чудесных воспоминаний, – как-то раз сказала Синь, когда Берегиня спросила её, почему месье Бошан всё чаще исчезает из реального мира.

Каждый год в июле они ждали полнолуния, когда голубая луна взойдёт над крыльцом и навстречу ей раскроются волшебные цветы цереуса.

Как и Берегиня, месье Бошан тоже ждал кого-то и надеялся, что этот кто-то появится в тот самый волшебный миг, когда цереус раскроет свои тяжёлые лепестки и в ночном воздухе разольётся его сладкий, дурманящий аромат. И каждый год месье Бошан говорил Берегине: «Кто знает, ma petite [3] , быть может, он настал, этот самый год».

В этом году Берегиня особенно сильно надеялась, что месье Бошан, который окончательно стал похож не просто на старого рака-отшельника, но на древнего рака-патриарха, наконец встретит того, кого он так долго ждал. Что этот «кто-то» наконец появится, когда на крыльцо прольётся лунный свет и цереус раскроет свои волшебные цветки.

Беда случилась в это злополучное утро, случилась в один миг, так ужасно быстро, что Берегиня и глазом не успела моргнуть. Стоило ей на секундочку отвести взгляд от Верта, как тот пулей ринулся вверх по крыльцу, на веранду месье Бошана, и, ещё прежде чем пронзительный вопль – «НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!!! ВЕРТ!!! НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!!!» – вырвался из горла Берегини, горшок с ночным цереусом опрокинулся, упал с крыльца и разлетелся вдребезги.

И конечно, виновата в этом была Берегиня.

Но это ещё не всё. Это было далеко не последнее несчастье, случившееся в то злосчастное утро.

– Дурацкие крабы! – пробормотала она, в нетерпении ёрзая на скамейке в шлюпке Доуги. – Где же, тысяча морских дьяволов, застряла эта луна?

«Гав!» – залаял Верт.

Его мокрый горячий язык снова лизнул ей коленку.

– Тихо! – приказала она псу.

Её сердце изо всех сил колотилось о рёбра грудной клетки и пело:

«Скорей! Скорей! Скорей!»

«Кромешная тьма – хоть глаз выколи!» – подумала Берегиня. Было так темно, что она едва различала силуэты низкорослых пальм сабаль, что росли возле Ключа. На одной из них Капитан уютно устроился в своём гнезде. Берегиня ни разу не слышала, чтобы у кого-то была ручная чайка. Вот у них была своя чайка – здорово, правда? – уже целых пять лет, с той самой ночи, когда Капитан ударился о кухонное окно. В тот вечер начался сильный шторм, ветер подхватил беднягу и – БАЦ!!! Капитан пробил стекло и упал на подоконник, и на полу оказалась груда осколков и перьев.

Берегиня вскочила как ошпаренная.

– Э-э-э-эй! – изо всех сил закричала она. – На помощь!

Услышав жалобный клёкот чайки, Верт залаял как сумасшедший: «ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ!!!» – а потом забрался под стол и зарычал. Берегиня снова принялась кричать и плакать. Среди всей этой паники только Синь не потеряла самообладания. Она умудрилась поймать чайку: накрыла её большим блюдом, а потом сунула под мышку. Зажав клюв птицы рукой, Синь крикнула:

– Неси скорей скотч!

Берегиня перестала плакать и кинулась к ящику, что висел над стиральной машинкой. Наспех пошарив в нём, она достала серый рулон клейкой ленты, которую Синь называла «утиный скотч». Интересно, сгодится ли утиный скотч для чаек? Она протянула его Синь.

– Вот! Чайкин скотч!

Синь, улыбнувшись, принялась за дело. Она всегда знала, как организовать работу, – ценное качество, особенно когда под мышкой у тебя до смерти перепуганная раненая чайка, а под столом – обезумевший, рычащий пёс.

Синь обладала ещё одним свойством: полной невозмутимостью. Кажется, не было на свете вещи, от которой волосы бы у неё встали дыбом. Вот только сегодня утром она вышла из себя. Злополучное утро!.. Берегиня взглянула на пальмы. Ей были видны только их качающиеся тени. Но Капитана на горизонте не оказалось.

Берегиня снова стала вспоминать тот вечер. Когда Синь удалось угомонить чайку и Верта, она перевязала крыло кухонным полотенцем и закрепила полотенце булавкой так, чтобы птица не могла махать им и чтобы оно постепенно заживало.

– Ну вот, – сказала она и передала чайку Берегине.

Птица забилась у неё в руках, и Берегиня погладила её перья, тихонько приговаривая: «Оле-о-ле-о!» – потому что не знала, что говорят в таких случаях. Да и вообще, когда у тебя в руках настоящая чайка, что тут ещё скажешь, кроме «Оле-о-ле-о!».

Пока Берегиня убаюкивала чайку, Синь сняла скотч с её клюва. Потом она насыпала в миску овсянки и налила тёплого молока. После еды чайке стало легче, она перестала дрожать. Берегиня посадила её на пол и стала смотреть, как она вразвалочку, словно заправский моряк, ковыляет по кухне. А чайка сразу же направилась под стол и устроилась рядом с Вертом, чему все удивились, и больше всех Верт. Так чайка Капитан стала членом их семьи.

О семье Берегиня думала постоянно.

Жители Устричного посёлка не были родственниками. Доуги не приходился Берегине отцом, хотя она очень хотела бы иметь такого отца. Месье Бошан не был её дедушкой, хотя и очень походил на него. А Синь? Она не являлась мамой Берегини.

И всё-таки Берегиня помнила Синь с самого раннего детства. Можно сказать, что она была во всех её воспоминаниях, как и полагается матери. Берегиня немножко помнила и Мэгги-Мэри, особенно её длинные густые волосы – такие были у неё самой. Не то что короткий ёршик, что топорщился на голове у Синь. Она помнила голос Мэгги-Мэри – «зв-в-в-вонкий, как к-к-колокольчик», по выражению Доуги. У Синь голос был тихий, глуховатый, совсем непохожий на колокольчик. И ещё Берегиня помнила, что Мэгги-Мэри постоянно смеялась. Всё-то ей было смешно, и вдобавок она умела рассмешить окружающих, даже Синь.

Берегиня помнила, как они смеялись вместе с Мэгги-Мэри.

Потом Мэгги-Мэри исчезла. А Синь – нет.

С тех пор каждый вечер Синь укладывала Берегиню в постель, укутывала одеялом, целовала в лоб и говорила: «Сладкая моя горошинка. Мы с тобой вместе. Ты, да я, да мы с тобой». И каждый вечер все эти семь лет казалось, что нет ничего страшного в том, что Мэгги-Мэри обратилась в русалку и исчезла в синих волнах. Благодаря Синь мир вокруг был таким добрым и уютным. Таким прекрасным – оле-о-ле-о!

Так было.

Оле-о-ле-о.

До сегодняшнего утра.

До сегодняшнего утра, когда всё пошло прахом.

До сегодняшнего утра, когда всё полетело в тартарары.

До сегодняшнего утра, когда во второй раз в своей жизни Синь заплакала на глазах у Берегини.

Берегиня не могла перенести того, что Синь заплакала.

Синь плакала и плакала.

Впервые в своей жизни Берегиня почувствовала страх, глубокий, как морская пучина, и необъятный, как морская ширь, страх, в котором она тонула, как капля в солёном океане, и который выполз откуда-то из глубин её существа, словно мерзкая, склизкая жаба. Если твоя родная мать исчезла, уплыла от тебя, то ведь запросто может случиться, что исчезнут и все остальные. Охота была им возиться с такой скверной девчонкой, от которой одни только неприятности да заботы и хлопоты. Так нашёптывала ей на ухо склизкая жаба, мерзко хихикая: «Коакс! Коакс! Бре-ке-кекс!» – и в животе у Берегини холодело, а по телу пробегали мурашки.