Чтение онлайн

Никто не говорил о том, кто поджёг станцию, но все это знали. В городе стало тревожно. Ходили слухи, что наши прорвали фронт и перешли Дон.

Несколько дней в училище не было занятий, потом они возобновились.

Я теперь не отрывался от окна. В полицию все чаще и чаще приводили арестованных.

Однажды во двор привезли плотного высокого мужчину в изодранной телогрейке. Шапки у него на голове не было, лицо в ссадинах. Фигура его показалась мне знакомой, я всмотрелся и узнал в нем… Настенькиного отца.

Сердце у меня ёкнуло. Я поднял руку.

— Дарья Петровна, можно выйти? Мне в туалет…

Учительница внимательно посмотрела на меня и разрешила.

Опрометью бросился я по ступенькам во двор. Здесь ожидало меня невероятное открытие.

Приникнув к щели в заборе, я смотрел на Настенькиного отца. В этот момент из дверей полиции вышел немецкий офицер. Когда он приблизился, я так и ахнул. Это был художник. На дяде Косте надет новенький немецкий мундир, художник держался вызывающе прямо и, что самое удивительное, совершенно не хромал.

Подойдя к леснику вплотную, он ударил его перчаткой по лицу и резко крикнул:

— Подними рыло!

Лесник взглянул исподлобья.

— Да, это он! Мерзавец… На верх его!

Художник круто повернулся и, скрипя блестящими сапогами, скрылся в дверях.

Бедного лесника схватили под руки и потащили за ним следом.

Просидев у забора целый урок, я дождался, когда лесника вывели снова, протащили по двору и втолкнули в каменный подвал.

Забыв взять портфель, я бросился бежать домой, не разбирая дороги. Нельзя передать, какие чувства пережил я в эти минуты. «Это всё я натворил, это всё из-за меня…» — с ужасом повторял я.

Вбежав в комнату, я раскрыл было рот, чтобы рассказать все тётке, но вместо этого уткнулся лицом в её кофту, пахнущую борщом и хлебом, и расплакался:

Тётка гладила мои волосы, приговаривала:

— Успокойся, мальчик, успокойся… Ты ведь мужчина. Успокойся и расскажи…

Перестав рыдать, но всё ещё вздрагивая и икая, я рассказал всё, что видел, не утаив о художнике и о том, что выболтал ему о Настенькином отце.

— Это всё я виноват, это всё из-за меня, — продолжал казнить себя я, снова принимаясь плакать. Потом я объявил, что ноги моей больше не будет в училище.

— Нет, в училище ты пойдёшь, — спокойно сказала она. — В училище нужно ходить.

— Да зачем же? Я не могу больше….

— Потерпи. Осталось немного…

— Чего — немного?

— Терпеть.

Тётка по-прежнему говорила со мной загадками.

Ночью я долго не спал. Мысли уносились в лес, к одинокому домику на дне оврага. Я представил себе ночь, вой голодной собаки, Настеньку, дрожащую на печи от страха.

Потом мне приснился сон: будто Настенькин отец стоит, привязанный к дереву, а художник красками раскрашивает ему лицо, шею, рубаху. Мазнёт кистью, прищурит глаз, повернёт голову набок, полюбуется и снова мажет. Потом оглянулся на меня и сказал: «Вот так я его раскрашу» — и нехорошо рассмеялся. А я присмотрелся и вижу, что красит он его не красками, а кровью. Тогда я подбежал к леснику, хочу отвязать его, хватаю верёвки, а они не хватаются — тоже нарисованные. Лесник, грустно смотрит на меня и говорит: «Ты не развязывай, ты столб выкопай».

Проснулся я в жару, волосы на голове были мокрые и слиплись от пота.

«Что я наделал, что я наделал…» — повторял я.

На следующий день, придя в училище, я обнаружил, что моего портфеля в парте нет. Половина учеников не пришла, учителя ходили хмурые, занятия не клеились.

На последнем уроке у нас была география. Когда прозвенел звонок, Дарья Петровна спросила:

— Сомов, а где твой портфель?

— Я вчера забыл его в классе.

— Удивляюсь, как ты голову свою не забыл. Не хватает ещё мне нянькой быть. Возьми!

Она вынула из стола и протянула мне мой портфель. Я сразу заметил, что он сильно раздут, а когда взял в руки — почувствовал значительную тяжесть. Уходя, я оглянулся в дверях.

Дарья Петровна строго смотрела мне вслед.

Дома я сейчас же раскрыл портфель и обнаружил, что вместо книжек в него втиснута кипа каких-то листов. С превеликим трудом я их вытащил, так они туго там сидели, листы выпали из рук и рассыпались по полу. Я поднял один из них — на нём чёрной краской было напечатано:

Пока я читал воззвание, тётка извлекла из портфеля записку, прочла её и разорвала на мелкие кусочки. Потом присела и торопливо стала, собирать рассыпанные листы.

— Подними матрац! — крикнула она.

Я разворочал койку, и тётка спрятала под матрац листовки. Поправив волосы, она вытерла вспотевшее лицо фартуком и сказала:

— Серёжа, больше от тебя нельзя ничего скрывать. И вижу, ты и сам догадываешься… В лесу живут партизаны. И в городе они есть. Тебя я заставила ходить в училище не для учебы, а чтоб наблюдать за полицией. Чтоб каждый день, каждый час…

Нельзя передать, как обрадовали меня слова тётки! Конечно, обо всём этом я уже знал, но всё равно мне было радостно. То я только догадывался, а теперь мне разрешалось знать, и я сам становился почти как партизан.

И тётка представилась мне теперь совсем другой: не сердитой, ворчливой и нудной, а смелой, мужественной и доброй.

— Скажите, тётя, а Дарья Петровна — тоже наша?

— Наша. Училище для неё маскировка. А художник — предатель. Это страшный человек. Я тебе ещё тогда говорила. И то, что схватили лесника, — это его рук дело.

При упоминании о леснике я сразу опустил голову.

— Тётенька, дорогая, — прошептал я, — сделайте что-нибудь, чтобы его выручить. Я ж его выдал. Я умру, если с ним что-нибудь случится. Пусть лучше меня убьют…

Тётка погладила меня по голове и сказала:

— Не расстраивайся, ты же нечаянно. У тебя будет ещё возможность искупить вину.

Я с надеждой поднял на неё глаза, и мне сразу, сейчас же захотелось пойти на любую опасность, чтобы только помочь Настенькиному отцу.

Поздно вечером, уже лёжа в постели, я спросил: