Чтение онлайн

Траурный с чувством пожал ему руку: «Благодарю. Не ожидал…»

— Господи! — не выдержал Ткаллер и закрыл лицо руками, — До чего стыдно! До чего неловко и гадко! Зачем ложь? Зачем притворство? Пусть будет все по совести…

— Тебя воспитали женщины, и потому ты рассуждаешь, как российский интеллигент, который из-за своих бестолковых рассуждений был смят их бессмысленной и беспощадной революцией.

— Чего ты от меня хочешь? — разводил руками Ткаллер. — Да, я потомок русских.

— Я знаю, чего хочу, — твердо заявила Клара, — Я спасаю тебя, Алекс, и наше дело. Иначе будущее зала — крах!

В это время площадь вновь взорвалась рукоплесканиями и возгласами. Клара попыталась открыть плотные портьеры, но это ей не удалась. Она подошла к другому окну, но и оно было зашторено намертво. Тогда Клара взяла со стола нож, резанула портьеру на полметра и раздвинула руками материю.

— Услышь эту веселящуюся толпу! Смотри, как им приятно обманываться! Они собрались на карнавал! Зачем им твоя правда?

— Что вы наделали! — Ризенкампф торопливо погасил свет, — Немедленно нужно заколоть прореху булавками, иначе через пять минут здесь будет полиция.

Майор подошел к портьере, глянул в окно и не смог оторваться. Клара оттеснила его и позвала Александра. Все, кто увидел площадь, были совершенно очарованы этим зрелищем.

Главная площадь, площадь Искусств, была забита людьми. Кафе, бары, рестораны на время закрылись — все высыпали на улицу. Карнавал!!! Все, будто завороженные, глядели на городские часы. Воцарилась удивительная для такого скопления народа тишина — слышно было даже, как ворковали под крышей ратуши сонные голуби. Молчали оркестры, молчал даже разговорчивый Мэр, глядя на свои часы и не подозревая о яростной схватке Карлика. Молчал петух Мануэль, глядя на звезду, видимую лишь ему.

И вот наконец, вытянув шею, закричал петух. Площадь прямо-таки вздыбилась от яростного крика, разноголосицы оркестров и шипения шутих. Началось факельное шествие. После факельщиков прошел духовой оркестр пожарных, затем двинулся карнавал животных — ярко расписанные обезьяньи, слоновьи, волчьи головы двинулись по площади. Был среди них и медведь на ходулях. И крокодил, у которого лились слезы в три ручья. Вокруг резвились клоуны и цирковые атлеты. Они крутили сальто и на ходу воздвигали пирамиды.

На все это со своего великолепного балкона взирал Мэр, в такт музыке раскланиваясь во все стороны, как балаганный Петрушка на ширмочке.

— Прекрасно! Великолепное зрелище! Апофеоз!

Он даже порывался спуститься, чтобы пройтись вместе с народом, но и Первый, и Второй, и Третий помощники ему настоятельно рассоветовали.

— Ну почему? Почему я не могу подурачиться? — протестовал Мэр, — Как ужасно быть зависимым от служебного положения…

Вдруг на лужайке появился большущий лопоухий осел. Он шел в сопровождении трех баранов, которые не давали ему не только разыграться вволю, но и поднять голову. Наконец симпатичному ослику удалось оттеснить баранов, и он принялся приветствовать всех своим замечательным копытом.

— Какая забавная милая лошадка, — умилялся Мэр, отвечая на приветствия, — Она нам кивает и даже улыбается.

— Господин Мэр, — цедил сквозь зубы Первый помощник, — советую не слишком любезно отвечать на приветствия.

— Отчего же? Она мне определенно нравится. Такая игривая, а глазки грустные и доверчивые.

Мэр снова помахал рукой.

— Знаю, вижу, что это осел. Ну и что? Разве это не смешно? Люди вообще забавны. Не то Альбер Камю, не то Бисмарк говорил: «В каждом человеке сидит комедиант…» Неважно кто, — важно, что это правда…

И дальше Мэр ораторствовал в том же направлении. Первый помощник что-то шепнул Второму, тот — Третьему. Третий удалился, и вскоре милого лопоухого ослика с кудрявыми барашками на карнавале не стало. Мэр заметил и спросил удивленно:

— Где же милая лошадка, которая нас приветствовала?

— Очевидно, пошла перекусить.

— Бедная, проголодалась, — грустно усмехнулся Мэр, — Надеюсь, ей дадут овса вволю?

— Вне всяких сомнений.

— Да-а-а, — протянул задумчиво Мэр, — Трудно быть милосердным в окружении таких расторопных волчат. Не дают быть демократом, не дают!

Тут же на соседнем балконе в числе почетных гостей стоял неподвижно японец Кураноскэ, наблюдая за окном концертного зала.

А карнавал разворачивался… В одной из колонн шли флейтисты острова Фуэртевентура. Под барабанные ритмы они выводили столь призывно-чувственные мелодии, что из публичного дома высыпали почти нагие мулатки и негритянки, демонстрируя в возбужденном танце свои неувядаемые прелести.

На беду как раз за флейтистами следовала капелла непорочных девиц. Понятно, капелла была уже в который раз за сегодняшнюю ночь шокирована. Мулаткам было сделано замечание, которое их лишь развеселило и заставило с еще большим упоением предаваться эротическим танцам в разноцветных лучах. Непорочная капелла была вынуждена покинуть колонну. Девицы решили пропустить несколько групп и пристроиться к самой, на их взгляд, пристойной. Они долго стояли в стороне и наконец увидели небольшой, чисто играющий и весьма хорошей выправки оркестр. Музыканты были одеты в одинаковые, правда, не идеально сшитые, но опрятные костюмы. Шли они стройными рядами, чем разительно отличались от соседнего оркестра, который ерничал, кривлялся и даже позволял себе играть нарочито фальшиво.

Как они потом узнали, первый оркестр был оркестр советских музыкантов Андрея Бибикова, второй — советских эмигрантов под руководством Лазаря Циперовича. Распорядители поставили эти оркестры вместе, предполагая согласие и единство. Но неудачный междусобойчик напрочь разбил взаимопонимание и гармонию. Советские музыканты приняли решение играть лишь сугубо патриотические марши, которые звучат на парадах и демонстрациях в Союзе. Над Европой зазвенели: «Все выше и выше, и выше…», «Утро красит нежным светом…», «Будет людям счастье, счастье на века…». Эмигранты выдвигали свой «забугорный» вариант, притом с пением:

Эмигранты своей балаганностью привлекали внимание большинства публики и вскоре совсем затерли своих праведных соотечественников. Разошедшиеся изменники Родины орали стихи:

Тут уж патриотические чувства пробудили ярость в оркестрантах Бибикова, в прошлом кадрового военного дирижера, прошедшего неоднократный инструктаж похлеще зубовского.

— Братцы! — вскричал Андрей, сверкнув очами, словно Петр Великий перед решающим сражением, — Родные! Ну-ка, из Золотого фонда!

И тут среди визга, хохота и карнавальной чехарды грянул величественный «Варяг» с пением и свистом. Оркестр шел гордо, чеканя шаг. Вскоре «Тетя Хая» утонула в исторических строках: