Чтение онлайн

Они плавно набирали высоту, проносясь над селом, и дома понемногу стали походить на игрушечные кубики. Только дым из труб поднимался выше, и там уносился в сторону не желающим опускаться до земли ветерком.

Для Николы это был не первый полет. Ещё в юности довелось ему однажды летать на настоящем реактивном лайнере. Вот где была скорость и мощь! Правда, в салоне полностью вкусить их прелесть невозможно, недаром рисковые люди с давних пор научились приближать к себе опасность и смерть, прыгая с парашютами, или паря на хлипких дельтапланах.

Тогда это было интересно, но не более. Рядом сидели родители и сотня других пассажиров, привыкших к таким перелетам. Они с первых минут начинали клевать носом или листать журналы.

Сейчас кузнец чувствовал истинный восторг, какой можно испытать только в детстве. Он был один на один с небом… если, конечно, не считать чёрта, чьё обиженное сопение немного напоминало работу двигателя. Прозрачный, будто хрустальный воздух, необыкновенная для ночи видимость, хитроватое перемигивание звёзд в чарующей близи — всё это пьянило своей новизной. Дышалось на удивление легко, ветер не обжигал щёки, а будто ласкал их… «А говорят, наверху холоднее! — вспомнил кузнец и покачал головой, не соглашаясь. — Кой, чёрт, холоднее! Красота-то какая! Оксана, наверно, тоже диву даётся…»

Все его размышления, так или иначе, сходились на девушке. То показалось ему какое-то движение на лесной поляне, над которой они пролетали, и, к неудовольствию чёрта, пришлось снижаться на полсотни метров. То вспомнил он своё падение возле бани и неожиданно прыснул вслух, сам застеснявшись собственных мыслей. Но каждую секунду не уставал вглядываться вдаль, надеясь увидеть знакомую фигуру верхом на метле.

— Ты знаешь, куда нам надо? — спросил он однажды чёрта, щёлкнув по затылку. Тот чихнул и ответил недовольно:

— Бывал я там много раз…

— То-то! Смотри, не заблудись ненароком!

Внизу нескончаемо тянулся лес. Редкие поляны вблизи села ещё посещались зимой: в ярком свете месяца можно было рассмотреть на покосных лугах санный путь между большими скирдами сена. А дальше сельчанам забираться не было надобности, и снег замёл все дороги и тропинки.

В одном месте увидел Никола на белом поле брошенный комбайн. От него остались только рама да шины. Всё, что могло пригодиться в хозяйстве, давно было снято и растащено по окрестным селам. Цепи пошли на ручные молотилки, железо — на перековку или другие надобности, даже резиновые камеры с колес приспособили под лодки — ставить сети на реке. Всякая мелочь, прежде валяющаяся без присмотра, в тяжёлые годы обрела своих хозяев. Люди стали намного рачительнее. Другие просто не выживали.

Опять же, скажешь — сколько всего в прежние годы изготавливалось без всякого учёта потребностей! Вспоминал Никола молодость — дореволюционное время — и недоумевал. В одной его комнате имелось великое множество вещей, о потере которых он ни разу не пожалел. Оказалось, что набитые товаром супермаркеты создавали только иллюзию необходимости. На самом деле человеку для выживания нужны были не красивые упаковки с сомнительным содержимым, а вполне реальные инструменты, которыми деды и прадеды вели свои хозяйства. И чтобы составить список действительно нужного, не требовалось издавать тяжеленные каталоги с яркими фотографиями. Его можно пересчитать по пальцам.

Конечно, люди, мало-мальски обеспечившие своё выживание, стремились украсить и быт — в силу привычки, вколоченной двумя десятками лет рекламы. Они по возможности скупали на рынках красивую эмалированную посуду, хрусталь, ковры, традиционно считавшиеся на Руси признаком богатства. Но никто не стоял за таким товаром в очередях, и его уже не изготавливали, потому что потребность была мизерной.

Хорошим спросом пользовались только книги. Но не потому, что люди продолжали много читать. В годы лихолетья, как назло, зимы выдались очень холодными, и, чтобы выжить, народ жёг их вместе с мебелью. Разорились библиотеки: лучше стать мародёром и вандалом, но дожить до тепла, чем сделаться честным трупом. Так считало большинство. Когда всё более или менее стабилизировалось, о мебели так и не вспомнили. Стол, в конце концов, можно сколотить и из бревен. А вот папироску сподручнее крутить бумажную! И появились на рынках газеты и журналы двадцатилетней давности, извлечённые из подвалов, снова стали продаваться книги. Только мало кто интересовался их содержанием — все больше форматом страницы. Сделалась печатная продукция одной из валют.

Ещё лучше, как ни странно, продавалась чистая бумага. То ли не перевелись на Руси летописцы, то ли почта стала самоорганизовываться в народе, но факт остаётся фактом. В каждом населённом пункте имелся почтальон, он собирал со всех соседей конверты без всяких марок и при встрече со своими коллегами из других краев передавал им. Таким образом, расходились письма в поисках адресатов и мыкались, случалось, месяцами.

Собирать макулатуру и металлолом, как делали когда-то счастливые дети страны Советов, стало негде.

Но конечно самым большим капиталом было признано умение что-нибудь изготовить собственными руками. Во-первых, чтобы обеспечить свои потребности, а во-вторых, суметь предложить услуги соседям, которые взамен подсобят в каком-то другом деле. Таким образом, люди, привыкшие зарабатывать деньги перепродажей, оказались за бортом жизни. Им пришлось переквалифицироваться в бандитов (слава Богу, от одних до других путь недалекий), учиться новым профессиям (для способных на такой подвиг) или вспоминать, чему их учили в учебных заведениях. В последние годы перед лихолетьем большинство молодёжи после колледжей и университетов не могло устроиться по полученной специальности. Стране требовались рабочие и инженеры, а выпускались менеджеры да офисные работники. С таким багажом знаний далеко не уедешь, особенно в кризисной ситуации. После гражданской войны товарооборот упал почти до нуля, потому что производить товары стало некому и не из чего. Торговля свелась к натуральному обмену.

Вообще, революция, разразившись вполне предсказуемо и прокатившись пожаром по всей Росси, как лекарь, вскрыла все её язвы и сама же их залечила. Другими словами, просто вырезала. Руководить в стране стало невозможно, поскольку главные беды, из века в век проедающие плешь каждому главе государства, обострились донельзя.

В первую очередь это касалось дорог, которые в контексте огромных территорий попросту перестали существовать в том виде, в каком были привычны последние пятьдесят лет. Асфальтовые покрытия разрушались, зарастали травой, щебень утопал в грязи — и все они мало-помалу превращались в обыкновенные грунтовые. Дураки, вторая из бед, как ни странно, не исчезли. Их количество в процентном отношении к общей массе людей осталось прежним, что лишний раз подтвердило: менталитет русского человека неистребим.

Где-то на юге, поговаривали, появилась организация, которая взяла на себя смелость объединить разбросанные по лесам сёла да городки в полноценное государство. Но, поскольку связи в стране не было никакой (мобильная исчезла в первые же месяцы войны, а потом о ней попросту забыли; телефонные станции, если и оставались какое-то время в зарезервированном виде, в конце концов, были подмяты под себя враждующими сторонами и оказались также разрушенными), то сам вопрос объединения сразу превратился в вялотекущий. Иногда, раз в полгода, сельским старостам приходили маловразумительные депеши с призывами, но отвечать на них никто не собирался: чистая бумага была в цене.

Поэтому люди общались, в основном, с близлежащими деревнями, откуда иногда брали себе мужей да жён. Привычными транспортными средствами стали повозки, запряжённые лошадьми. Автомобили появлялись от случая к случаю, и в основном на них разъезжали торговцы со своими магазинами. Личный автотранспорт, которого в последние годы перед революцией расплодилось видимо-невидимо, ржавел за ненадобностью почти возле каждого двора. Ездить на нём, при полном отсутствии бензина, было невозможно. Детвора понемногу приспосабливала машины для своих игр, растаскивая по дворам запчасти. Имея хорошую лошадь, можно было приволочь машин в любом количестве прямо с трасс общегосударственного значения, вдоль которых тысячами теперь и стояли мертвые железяки — какие-то сожжённые, какие-то нетронутые, но все одинаково бесполезные.