Чтение онлайн

Первая зима была самой милой. Оглядываясь сейчас, он вспоминал её как сплошной безумный смех. Ему почему-то удавалось смешить Юнис, как никогда никого другого. Отчего это? Любой пустяк, который он ей рассказывал: как он вечно всё забывает, как постоянно совершает бестактности, как теряется перед телефоном, как неуклюж бывал в любовных действах с ней и с её предшественницами (он нашёл в себе силы совершенно откровенно ей об этом рассказывать) — всё это её чрезвычайно забавляло.

Отчасти, несомненно, потому, что он с самого начала мог разговаривать с ней так просто и непринуждённо. Она приняла его в новый мир, где меньше условностей, мир более свободный, светлый и честный. Чувственное и даже непристойное впервые обрело в этом мире своё, притом почётное место. И с открытием этого пришло невероятное ощущение цельности и силы. Он витал в облаках. Он словно стал на фут выше. В присутствии друзей возникала уверенность и ясность, сразу дававшие ему огромное преимущество.

И они это тоже ощущали, не понимая, почему… Но почему ему так легко было говорить с Юнис? Насколько легче, чем, например, с Дейзи?

Отчасти, наверно, потому, что он ощущал превосходство своего ума и общественного положения, хотя, Бог свидетель, не придавал большого значения ни тому, ни другому. И всё равно, вероятно, из-за этого. С ней он чувствовал себя свободно, как ни с кем. Она всегда радовалась его приходам, всегда была приветлива, всегда ждала развлечения. И никогда не упрекала его, если он отсутствовал дольше обычного, не спрашивала, почему он не пришёл раньше или где был; никогда не писала ему, не звала к телефону — просто ждала, что он опять появится. Когда же он, наконец, набирал Бэк–Бей 21307, сразу весело отвечала: «Алло?» «Можно Карла Второго?» «Извините, вы, кажется, ошиблись номером. Здесь нет ваших знакомых». «Обязательно есть!» «Да, действительно, ваш голос мне кого-то напоминает…», и потом смешок, приглушённый рукой с платочком, а через четверть часа — встреча у двери, и они поднимаются на четвёртый этаж по потёртой лестничной дорожке. А там — тусклый дубовый столик в комнате, пейзаж с закатом над рекой, одёжный шкаф, где на полке среди шляпных картонок ждёт бутылка джина, низкая кушетка с расстеленным пледом, цветастый календарь на стене, кушетка мисс Орр прямо напротив сдвинута к ширме у камина, под газовым кронштейном болтается на шнурке игрушечная обезьянка, кресла с безобразной обивкой — всё это до сих пор реальнейшая часть его жизни. От был счастлив в этой комнате — больше никогда он не был так счастлив. Если бы тогда он мог это понять! Но как он мог догадаться, что просто сидеть там с Юнис, прислушиваясь к болтовне и лукавому смеху мисс Мак–Киттрик и мисс Орр в соседней комнате, — это то, что будет потом без конца вспоминаться чем-то совершенно невероятным и прекрасным?

Если бы сейчас вновь могли зазвучать эти голоса или продолжился разговор с Юнис! Целых три года этого счастья, и всё, что он мог теперь припомнить — только обстановка комнаты, кресла, календарь, церковь за окном с кругом от фонаря на ночном снегу, дорога из Клуба по слякоти и ледку в восемь вечера и уход точно в четверть одиннадцатого, когда решительно выпроваживали всех гостей. Иногда в хорошую погоду Юнис прогуливалась с ним до реки, и они сидели на Эспланаде и смотрели на поезда с освещёнными окнами, проползавшие по мосту туда и обратно как ленты светлячков.

Случалось, что они шли куда-то ужинать, а когда мисс Орр нездоровилось, и нельзя было остаться в комнате они засиживались за ужином допоздна, может быть, немного перебирали, а потом брели по Коммонвэлф–авеню до городского сада. Один раз они оба перебрали очень уж основательно — и что это была за сцена! Что за сцена! Они поднялись по узкому переулку за Ньюбери–стрит во двор за их общежитием и там под китайским ясенем впали в такой экстаз, какого никогда не случалось ни до, ни после. Над ними была полная луна и свет в комнате мисс Мак–Киттрик, и в любой миг кто-то мог выглянуть и заметить или услышать их. А потом, возвращаясь по Коммонвэлф–авеню, где построили трибуны к Параду Освобождения, он просто рычал от восторга, вспоминая эту страсть, это сумасшествие. Ни души вокруг — было уже заполночь. Сквозил зелёный свет от фонарей над листвой вязов, загороженных по обеим сторонам трибунами… Он шёпотом попрощался у двери и побрёл в ресторанчик Уолдорфа к кукурузным хлопьям со сливками и кофе, а потом домой на Фенуэй, и в постель…

Тут выплыв из прошлого в комнату «Дома Адамса», он опять стал смотреть на большие густые хлопья, медленно падавшие на фоне закопчённой стены за окном. Наверно, уже девятый. Но прошлое было слишком сладким, слишком сильно влекло, и он опять погрузился в его поток. Волшебная вещь память, и как, в своём роде, мучительна!

Можно вот так лежать зимним утром в «Доме Адамса» и вновь переживать давнюю весну; выглядывать в окно гостиницы и думать о милой, которой, быть может, уже нет на свете. Но с чего бы это вдруг ей не жить? Ведь всего два года назад он совершенно случайно узнал, где она находится, и что она замужем — всего два года с тех пор, как он послал ей осторожную записку, предусмотрительно подписанную «Этель Свифт», с просьбой о встрече. Она ответила открыткой с единственным: «Нет!». Ну что ж, она была права, совершенно права. Допустим, у неё ревнивый муж? Допустим, этот муж что-то подозревал в её прошлом? Непременно так. Юнис упоминала о нём ещё несколько лет назад: даже тогда она уезжала на пару дней в Глочестер покататься с ним на яхте.

Томпкинс, Торвальд Томпкинс — так его звали. Странное имя. Почему Торвальд? Вероятно, норвежская кровь. Конечно, Томпкинс должен был знать о нём самом точно так же, как он знал о Томпкинсе. Он вспомнил, что как-то позвонил ей по телефону–автомату из библиотеки, и по странной случайности произошло соединение во время её разговора с Томпкинсом. Его сильно покоробило услышать, как она смеётся шуткам другого мужчины, как она с ним естественна и приветлива, как воркует! А слышать, как Томпкинс упрашивал, уламывал её пойти с ним в тот вечер на танцы, а Юнис кокетливо отнекивалась, потому что была почти уверена, что придёт он — и только это придало ему уверенности и спасло от яростного приступа ревности. А как заинтриговал Юнис его рассказ, когда через десять минут он повторил ей слово в слово тот телефонный разговор! Она решила, что он колдун, некромант, дьявол. Он дразнил её этим целый вечер, и ей было очевидно приятно видеть рядом с собой его, а не Томпкинса.

Каково ей сейчас с Томпкинсом, подумал он? Счастлива ли она с ним?.. Но гораздо раньше, задолго до этого появилась Дейзи. Ну, да, Дейзи. Вдруг свалилось это новое приключение, новое чудо, новая прелесть, но в совершенно другой социальной плоскости — и это было так нелепо, так фальшиво! Только потому, что она была из хорошей семьи и общалась с дамами в швейном кружке и такое прочее, и закончила колледж, и была потрясающе, немыслимо невинна — и скопидомка — ужас! Понемногу он стал видеться с Юнис всё реже и реже. Сперва через день, потом раза два в неделю, потом раз, потом раз в две недели — ему было стыдно. Он думал, что так лучше. А что ещё оставалось делать? Разве он мог ей сказать, что влюбился в другую? Что собирается жениться? Наверно, не мог. Всё было неуклюже, и он чувствовал себя бесчестным. Но когда вспоминал всё, что было сказано ими в начале, их договор, что отношения будут лёгкими и ни к чему не обязывают, и что бы они ни творили, влюбляться они не станут — он уже не чувствовал себя таким изменником. Юнис была правильная девчонка. Когда он, наконец, сказал ей, она ответила, что не имеет ничего против, и почему бы ей быть против? Ей не нравилось, когда он на неё тратился — не принимала подарков, ничего не требовала, даже заметила как-то, что если что-то у них получится не так, и будет ребёнок, она просто исчезнет. Да, исчезнет. Он от неё и слова не услышит. Она понимает, сказала она, как он борется с собой, и совершенно не желает стать для него лишним грузом. Если такое случится, она возьмёт всю ответственность на себя. Просто спокойно уедет, родит где-то на другом конце страны, позаботится, чтобы ребёнок попал в хорошие руки — а, может, и сама станет воспитывать — и больше никогда ему о себе не напомнит.

И когда он, наконец, сообщил ей — как она себя держала!

Только поднесла платочек ко рту, расхохоталась и сказала, что уже давно догадывалась. Он вспомнил, что она выпила чуть больше обычного и много расспрашивала его о Дейзи. Вполне естественно. И он рассказал ей абсолютно всё, и с каким огромным чувством облегчения! Исповедь была ему во благо. А она высокая? низенькая? блондинка? брюнетка? моложе её? умница? Он подробно рассказал, как познакомился с ней: на чайной вечернике. Юнис жадно слушала — она хотела всё знать об этой вечеринке: кто её устроил, где это было, сколько там собралось народу, что подавали. А танцы были? Да, были танцы. Вообще-то, нечто вроде базара с будкой гадалки, и ряженая цыганка ему тоже погадала. Сказала, что у него будет десять детей и что он умрёт в тридцать пять лет, совершенно разорившись. У него будет десять дочек. «Собственный гарем», — заметила Юнис.

И когда они встали из-за стола, она удивила его, сказав, чтобы он её не провожал. Кончено. Может быть, если он захочет, она иногда с ним поужинает, а со всем остальным — кончено. Они еще раз прошлись по Эспланаде, говорили, спорили, присаживались на скамейки, вставали и опять шли. Но на этот раз, когда они добрели до Ньюбери–стрит, вход был заказан. Она была весела, обаятельна, даже немного игрива, но непреклонна. Было мгновение, когда он попытался протолкнуть её впереди себя в холл через открытую дверь, и в ней вспыхнул гнев, но тут же погас. Они глядели друг на друга, стояли — он держал руку на её запястье в тафтяной блузке — улыбнулись, и он ушёл. Дорогая Юнис — как безупречно она себя вела. Как правильно, и он был так уверен в этом, что несколько месяцев её не видел. Только после свадьбы, когда они возвратились, проведя медовый месяц на Бермудах, и переехали в квартиру в Кембридже. Прошло несколько месяцев, и однажды, когда он гулял с Дейзи по Тремонт–стрит, он издали заметил Юнис. Он почувствовал странное замешательство, что-то было не так, терялось равновесие — что же это было? Он сразу стал строить планы, как снова с ней увидеться, когда Дейзи уедет на лето из города.

И это случилось в день перед вступлением в силу «сухого закона». Проводив Дейзи на поезд в Берлингтон, он тут же позвонил Юнис. «Алло?» «Можно Карла Второго?» «Извините, вы, кажется, ошиблись номером. Здесь нет ваших знакомых». «Обязательно есть!» «Да, действительно, ваш голос мне кого-то напоминает…», и тот же смешок, совершенно не изменившийся, — он явно представил себе платочек — и согласие встретиться и поужинать у Эвери при условии, что потом он сразу же вернётся к себе.

Но при этом, к счастью или к несчастью, Юнис упустила из виду, что это была последняя ночь перед сухим законом. И он, кстати, тоже. Лишь остановившись у Ралея, чтобы взбодриться коктейлем «Одинокое дерево» на пути к Эвери, он, наконец, понял, какой дикой будет эта ночь. Пробиться к стойке было почти невозможно. Все уже были пьяны до состояния, когда пускают в ход кулаки. По улицам дудели в жестяные рожки, как на празднике. Не та пора, чтобы Юнис ходить одной, и он пожалел, что не договорился встретить её на Ньюбери–стрит. Сейчас, однако, уже ничего нельзя было изменить, и он поспешил к Эвери. Юнис пришла целая и невредимая, но возбуждённая. Впрочем, всё к лучшему — это отвлекало от неловкости свидания. Им передался всеобщий азарт, и они выпили вдвое больше обычного, и очень быстро ударились в безоглядное веселье. Они так рады были увидеть друг друга, безо всякой задней мысли и с восхищением. А Юнис была чудесна — просто прелесть. Она без малейшего смущения спросила, удался ли медовый месяц. Удача? Так сказать, весьма посредственная удача. Но само путешествие на Бермуды! — он помнил, как произнёс эти слова, качнув головой. И Юнис это страшно понравилось, и всё покатилось, словно и не было разлуки. Поднимали бокалы за здоровье друг друга, и ещё шампанское под звуки оркестра, говорили «В последний раз!» «В последний раз!», и — ох ты — смотрели друг на друга с тем же чувством, что всегда. Странно! Почему он тогда этого не заметил? Что уж тут поделаешь — не заметил. Но он заметил, что Юнис могла очень легко поддаться. Если он возьмёт и усадит её в такси, и отвезёт в Кембридж, в свою квартиру, не говоря, куда они едут…

После кофе и ликёра он так и сделал. Чуть пошатываясь, они прошли через зал, протолкались сквозь встречный поток поздних посетителей, тоже нетвёрдых в ногах, и как чудно было вновь ощутить лёгкое ласковое тепло Юнис, прижавшейся к нему рукой и боком, сейчас такой непривычной и далёкой, такой незнакомой после долгой разлуки. И она ощущала то же самое, а когда сели в такси, машина развернулась и взревела, набирая скорость, к Сколлей Сквер и Кембриджу, они снова упали друг другу в объятия, будто это было самым естественным на свете, и в самом деле — было. Проехали по мосту, на который они так часто смотрели по вечерам со скамейки на Эспланаде, и в голове у него мелькнуло — а хорошо ли, что он везёт Юнис в квартиру своей жены? Нехорошо, наверно. Но мысль улетучилась, как облачко, и в мгновение ока они уже были на месте. Поднялись по лестнице, открыли дверь, включили свет — достали джин, кубики льда и бокалы — и тогда, конечно, он должен был показать Юнис квартиру.