Чтение онлайн

Левин вдруг отказался от ласкового и льстивого тона, который принял с Мариной с самого начала. Она взяла шаль, которую сбросила во время репетиции, и, спокойно улыбаясь, накинула себе на плечи. Она улыбалась как женщина, знающая цену своей красоте и своему актерскому дару.

— Так точно, товарищ Левин. Я абсолютно ничего здесь не знаю и не ведаю.

Левин тут же изменил тон.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто этому американцу в театре нечего делать. Не хочу я, чтобы он здесь болтался.

— Я не ожидала встретить здесь американцев и не знала, что ему сказать.

— Здесь нет американцев. Здесь один американец. И этого вполне достаточно.

— А он тут давно?

— Больше года. Не нравится мне, что он у нас, но решение его тут оставить было оправданным.

— Оставить? Он не эмигрировал вместе с другими?

— Он просто сопровождал помощь от американских евреев и должен был сразу же возвратиться. Но потом… у нас в области был только один диспансер, без врачей, способных сделать хотя бы простейшую операцию. И оборудования тоже не было. Средств на создание больницы взять было негде. Больных приходилось возить в Хабаровск. По возможности. А несчастных случаев и заболеваний вначале хватало. И смертельных случаев тоже. Здоровье у иммигрантов слабое было: почти все городские. Тяжело было. Партия помогала, чем могла, но исполкому надо было и самому изыскивать средства. Американские евреи предложили помощь. Понадобилось время, чтобы решить вопрос, так что оборудование они прислали только в начале войны. Эпрон тогда и приехал. Должен был обучить наших докторов пользоваться оборудованием и сразу же вернуться обратно. Но всех хороших врачей призвали на фронт. Осталось только двое. Один — в ста километрах отсюда, на китайской границе. Сюда он не ездит: он там нужен. А второй обычно пьян с самого утра. Эпрон предложил преобразовать наш диспансер в небольшую больничку с операционной, а также согласился остаться у нас до конца войны. Биробиджанский исполком обсудил и передал предложение выше, а те запросили мнение Москвы. В Москве сказали «да», вот и все. Разумное решение. Иногда надо проявлять прагматизм. Принимать помощь от того, кто ее предлагает, не так ли?

Марина предпочла не отвечать. От холода в зале ее знобило. Левин это заметил и рукой поправил шаль на ее плечах.

— И все-таки американец есть американец, — скривился он и достал пачку сигарет.

Марина усмехнулась:

— А я думала, на сцене курить запрещено.

Левин подмигнул.

— Только американцам.

Он снова был сама уверенность и само обаяние. Зажег сигарету, затянулся и выдохнул колечко дыма, откинув назад голову. Марина убирала со сцены аксессуары, которыми пользовалась для репетиции.

Понаблюдав за ней, Левин произнес:

— Жаль, что я не зашел раньше, когда ты работала. У меня было важное собрание.

— Это мелочи. Пока еще смотреть не на что. Многое никуда не годится. Я только начала. Завтра продолжу.

— Американцу, кажется, понравилось.

— А может, он в театре ничего не понимает. Кстати, он хороший врач?

— Похоже. Женщины им бредят. Он в основном их и лечит.

Левин произнес эту тираду с провокационной насмешкой. Но взгляд его говорил, что ему не смешно. Марина тоже насмешливо улыбнулась, решив его поддеть, в свою очередь.

— Если он хорошо делает свою работу, в чем его можно упрекнуть? Только, что он американец?

— Только американец — это немало. Америка — самое отвратительное место на земле. Всем известно, что это такое и как они там живут.

— Но он-то там больше не живет. Он здесь, людей лечит. Он не просто оборудование привез, он по-настоящему помогает. Похоже, ему даже нравится жить здесь, с нами.

Левин будто отмел эти рассуждения движением руки:

— Для того чтобы ему доверять, этого мало. Таким типам доверять нельзя. Дело в личных качествах… Шныряет туда-сюда. Никогда не знаешь, где он сейчас. Сюда пробрался? Пробрался. А театр закрыт. Все помещения открываются только для плановых репетиций, а для всех остальных — вечером. Нету этому типу сюда хода, а он, видишь ли, вошел, как к себе домой. Чего он тут искал?

Стоя посреди сцены, Левин в упор смотрел на Марину. Он снова стал человеком, привыкшим выходить победителем из словесных дуэлей.

Марина несмело заметила:

— Может, это типично американский дефект? Им нравится разглядывать актрис вблизи. Как в Голливуде.

Она улыбнулась, чтобы смягчить насмешку. Поколебавшись, Левин взял себя в руки и тоже решил пошутить:

— Возможно. Американцы ведь морально деградируют — это не секрет.

Он схватил газету, посмотрел на хорошо знакомую фотографию, потом скомкал «Биробиджанскую звезду» в шарик и швырнул за кулисы.

— Приходится признать, что наш фотограф бездарен. В жизни ты намного красивее, поверь мне.

Шаль снова соскользнула, и Левин осторожно натянул ее на Маринино плечо. Его жесты стали более откровенны. Он вновь обрел повадку красавца Матвея Левина, уверенного в себе и своей власти, и пригласил Марину выпить в его кабинете горячего чаю.

И вот теперь Марина слушала Надю:

— Мистер доктор Эпрон не все время проводит в новой больнице. Когда ему вздумается, он может исчезнуть где-то в тайге. Даже в снежное время. Навещает больных в богом забытых деревнях. Возвращается с сумками еды — так люди довольны, когда он к ним приезжает. Он хочет провести перепись всех больных в районе, от Амура до холмов Лондоко вдоль железной дороги, тогда больница сможет планировать госпитализацию заранее, а также обеспечить себя вакциной от малярии и других болезней, которые переносятся комарами. Бабушка Липа над ним смеется. Она говорит, что в Приамурье распространена только одна серьезная болезнь, и доктор в одиночку с ней не справится.

Надино радостное настроение передалось Марине.

— Он получил от обкома грузовичок… Прошлым летом сам съездил в Хабаровск и вернулся на новеньком ЗИСе. Видела бы ты лицо Матвея! Зощенко вообще с ума сошла. Тут месяцами трактора ждут. Клитенит да и другие были уверены, что мистер доктор просто своровал его в каком-нибудь колхозе. Орали на него: «Ты, американец, признавайся, где ты его украл!» А тот: «Не крал я ничего! Все нормально, все официально: подарок секретаря обкома больнице Биробиджана!» Когда Надя начинала подражать акценту американца, ее тут же душил смех. Представляя себе эту сцену, Марина веселилась вместе с Надей.

— Зощенко позвонила секретарю в Хабаровск. А ей и говорят: «Все в порядке, товарищ. По решению секретариата ЗИС-51, номер такой-то предоставлен в распоряжение вашей новой больницы. Распоряжение подписала секретарь обкома товарищ Приобина. Поздравляем вас!»

— И как Эпрон этого добился?

Надя покраснела и закусила губу.

— Не знаю, правда ли… В диспансере девчонки говорили…

— Надя…

— Эта Приобина, секретарь обкома с начала войны, она, кажется, еще похотливей Зощенко. Кладет глаз на всех мало-мальски симпатичных мужиков. А уж когда мистера доктора-то увидела…

— Он же американец.

— И деньги у него в сумке тоже были американские. И много, наверно. «Вклад еврейской эмиграции в борьбу с врагом!» — сказала мадам Приобина.

От смеха Надя не могла говорить. Можно было и не продолжать: Марина подобные истории в Москве выслушивала десятками.

В один из следующих вечеров, готовя ужин вместе с Бэллой и бабой Липой, Марина заявила, что ей необходимо как можно быстрее освоить идиш. И надо найти кого-нибудь, кто бы согласился ее учить.

— Мне быстро надо выучиться. Весной я хочу играть в театре на идише.

Женщины над ней посмеялись.

— Времена меняются… Не так давно и речи быть не могло, чтобы играть по-русски, а сегодня все наоборот. В обкоме будут довольны, что ты по-русски играешь. Ты ведь знаешь, что идиш больше не является нашим официальным языком.

— Театр — это другое. Я не для того приехала, чтобы играть на русском. Это смешно.

Бэлла и баба Липа молча посмотрели на нее. Бэлла сполоснула и вытерла руки. Баба Липа снова принялась перемешивать в миске муку и гусиный жир с теплой водой. Марина подумала, что может угадать их мысли. Она все еще была здесь новенькой, эта женщина, приехавшая из Москвы и поселившаяся в закрытом для въезда Биробиджане с разрешения Левина и комитета. Ее поселили в их доме, не спросив их мнения. Бэлла и баба Липа не были романтически настроенными молодыми девчонками вроде Нади. Жизнь научила их осторожности. Они против Марины ничего не имели, но все же ее опасались. По их мнению, Марина вполне могла постукивать начальству. Такова жизнь. На их месте Марина думала бы то же самое. Так уж сложилось в стране победившей революции, что никто никому не доверял. Доверие здесь надо было заслужить. Кроме того, Марину мучило, что она на самом деле лгала. Она бы дорого заплатила за возможность признаться Бэлле и бабушке Липе: «Я приехала сюда, чтобы спрятаться. Я не настоящая еврейка, но обещаю сделать все, чтобы ею стать!»