Чтение онлайн

— Не понимаю чего-то... — совсем растерялся Амвросий.

— Чего вы не можете понять? — с раздражением спросил архиерей.

— Большевики отказались от советской власти, учредили земство, отделились от России... — Амвросий потер ладонями виски. — Выходит, они пошли на попятный. Против кого же вы, владыко, собираете силы? С кем хотите воевать? На кого поднимаете православный люд?

— Отец Амвросий, — насмешливо заговорил офицер. — С вас можно писать непорочную деву Марию.

— Потрудитесь не забываться, — оборвал офицера архиерей.

— Виноват! — весело сверкнул глазами офицер.

— Не раскрывать же мне перед вами военных планов... В общем, каждая церковь должна стать для красных неприступной крепостью, каждый приход — героическим гарнизоном. Мы будем громить их в проповедях, если надо будет, превратим церковные окна в амбразуры, станем стрелять с колоколен.

Архиерей поднялся, прошелся по комнате. На виске у него билась тонкая, синяя жилка...

На улице чуть светало: сквозь щели в ставнях пробивался блеклый серый свет. Амвросию вдруг стало душно в комнате. Он встал, направился к двери.

— Пойду, открою ставни. Душно...

— Давайте выйдем все, подышим, — предложил офицер. — И правда, голова разболелась.

Все вышли на крыльцо. Была та неопределенная пора, когда ночь уже кончилась, а утро еще не началось — в предрассветном тумане все было мутным и словно двоилось, перемещалось, клонилось к земле. Постепенно ярче стали вырисовываться ближние предметы, дома, деревья. Потом показались дальние сопки, будто очерченные золотом, за ними вставало солнце.

— Символическая картина, — торжественно провозгласил архиерей. — Встает солнце. Господа, над Россией встает солнце освобождения, всевышний дарует нам жизнь — чистую, светлую, святую... — Он что-то вспомнил, остановился. Тут же заговорил снова: — У вас милая дочь, Амвросий. Она хочет стать комсомолкой? Порывы молодости, поиски вечной правды... Вы не мешайте дочери в этом.

— Как же, владыко... Где видано, чтобы поповна — и вдруг комсомолка?

— Надо быть мудрым, Амвросий. Это ее увлечение может оказаться весьма полезным для нашего великого дела. Пусть она войдет в доверие к городским руководителям. Нам надо знать их планы... Ждут ли нашего наступления?.. Что им известно о подготовке восстаний в селах? Каковы военные силы красных? Она может узнать и многое другое. Вы понимаете меня, Амвросий?

Если было бы светлее, архиерей увидел бы, как побледнел Амвросий.

— Вы хотите... ее... шпионкой?

— На военном языке это нанимается разведчица, — поправил Амвросия офицер. — Разведчик во все века важная фигура в военном деле, наши глаза и уши. Пренебрежение разведкой стоит много крови, больших потерь. Слыхал о Нэйсе-гегене? Монгольский лама, хитрющая был лиса. Атаман Семенов очень жаловал его за собачью преданность, возвел в сан главы будущего великомонгольского государства. И вот Нэйсе-геген погиб, расстрелян китайскими солдатами... А за что? Не проведал настроения китайцев, перешел из России монгольскую границу, был схвачен. Вот как важна разведка...

— Надо быть мудрым, Амвросий, — повторил свои слова архиерей. — Очень хорошо, если главарями молодежи во всех деревнях станут наши люди. Ведь вы же останетесь воспитателем и руководителем своей дочери, она не вышла из вашего послушания? — Он помолчал. — Пойдемте в дом, нам скоро уезжать. — Взглянул на сопки, за которыми вставало солнце. — Начинается новый день. Светлый, чистый, как наши святые идеалы.

Архиерей снова обернулся к Амвросию:

— Вам, дорогой пастырь, от нас не будет пока особых поручений. Рассказывайте прихожанам о великой освободительной миссии белого воинства, о красных ужасах. Проповедь у меня написана, я вам оставлю...

— Когда придет время действовать, — вставил офицер, — вам скажут... И что делать скажут.

Через полчаса бричка архиерея выкатилась из узорчатых церковных ворот, затарахтела по дороге к богатому селу Воскресенскому.

Поближе к теплу в деревне началось беспокойство: наступала пора сеять, а во многих семьях ни мужика, ни коняги, бабе хоть самой впрягаться в плуг. Тут еще Лука и лавочник Нефед подступили с ножом к горлу: бросай свою работу, иди на их поля. У Луки и Нефеда в долгу чуть не вся деревня, почти каждый побывал у них зимой с пустым мешком. То охапку сена выпросят для коровенки, то отрубей на калачи. Или вонючей рыбы... Лука плакал от жадности, когда давал что-нибудь.

— Подавись ты моим добром, — кричал он визгливо. — От себя отрываю... Другой бы не дал, а я жалостливый. Не отбрехивайся от работы, когда позову. Как придет пора сеять, все начнете воротить от меня морды. У всех дела да отговорки, я хоть один пластайся в поле.

— Батюшка, Лука Кузьмич, — низко кланялись ему бабы, — заступник наш... Без званья прибежим к тебе. Выручи, кормилец, отработаем.

Нефед тоже был прижимистый, давал в долг только самым надежным. Все записывал на бумажке, которую хранил в лавке за иконой.

Говорят: что посеешь, то и пожнешь. Еще говорят: весенний день год кормит. Это все так, правильно придумано, мудро. А что сеять, если в амбарах только пыль да полова? Малые ребятишки пухли зимой с голодухи, со слезами просили корочку, с тоской смотрели на тятьку с маткой. Не губить же их, пришлось помолоть зерно, которое береглось на посев. И всю картошку поели вместе с шелухой.

Пришлось снова идти к Луке и к Нефеду, теперь за семенами — только на них, благодетелей, и была надежда.

Лука и Нефед твердили одно и тоже: пособите отсеяться, отработайте за долги, после придете, поглядим...

Мужики пахали, боронили, сеяли на обширных полях Луки и Нефеда, бабы готовили им огород под картошку, лук, чеснок. Лука Кузьмич подкармливал работников, посулил даже поднести всем по чарке.

Люди спешили побыстрее управиться с чужим полем: уходило лучшее время для своих посевов. Когда все было сделано, Лука и правда поставил две четверти злой самогонки. На другой день мужики и бабы униженно потащились к нему за зерном. Лука сварливо ворчал:

— Точно в прорву какую сыплю добро. Ну какая мне корысть?

— С голоду подохнем без тебя, благодетель...

— А мне что?.. Скоро рыбалка начнется, опять не скликать вас... Всю зиму мою рыбу жрали. Совести не имеете.

Нефед боялся скостить с должников лишний грош. Андрей Сидоров не давал никому ни харчей, ни зерна. Второго такого живоглота не сыщешь... Кое-кому отпускал поработать своего коня, но расплачиваться чтобы хлебом из нового урожая.

Дедушка Влас в облезлых, подшитых валенках, с клюкой, сидел на завалинке, на самом солнцепеке и рассуждал: