Чтение онлайн

Василий стал карабкаться по следам Спиридона. Острый щебень резал руки, из-под ног уползал песок, скатывался снег. Мелькнула мысль сбросить вниз лыжи и винтовку, сползти самому. Отогнал от себя дьявольское искушение, стал царапаться дальше...

У последних сосен без сил повалился на снег. Отлежался, увидел свежие следы Спиридона — они вели к пещере.

— Не уйдешь, гад, — сквозь скупые слезы прошептал Василий. — Мой будешь... Господи, дай силы, благослови на святое правое дело...

Он спустился в пещеру, а когда вышел из нее, перед ним открылась небольшая падь с пологими склонами. В неширокой долине между горами курился туман... Снегу внизу почти не было. Василий остановился. Сердце у него стучало не в груди, а словно в горле. Не хватало воздуха. Только голова была спокойна, в ней были ясные, четкие мысли: «Туман от горячего ключа. И снега потому нет, что ключ горячий. Одним словом — Никишкина падь. Золото, богачество, жизнь. И Спиридон здесь, вон внизу, стоит на коленях, землю, видать роет... Скрестились наши дорожки, Спиря, двое мы отсюда не выйдем... Благослови, господи, на удачу».

Василий сбросил лыжи, неторопливо снял с плеча винтовку. Пригибаясь в кустарнике, бесшумно перебегая от дерева к дереву, он подкрадывался к Спиридону, занятому какой-то работой. Вот уже совсем близко стало, шагов однако сорок, не больше... Спиридон поднял голову, будто нарочно подставляя под выстрел свой тяжелый затылок.

— Не повернулся бы... — одними губами прошелестел Василий. — Встречусь с глазами, не смогу...

Спиридон что-то держал на ладони, разглядывал. Повернул немного голову, вытянул вперед руку с открытой ладонью и вдруг торжествующе захохотал.

Винтовка в руках Василия не дрожала. Он приладился, задержал дыхание. Грянул выстрел. Спиридон выпрямился во весь свой могучий рост, постоял немного, словно прислушиваясь к замирающему эху и рухнул на спину.

Василий сжался за деревом, на лбу выступил холодный пот.

Сколько времени так прошло, он не знал. Спиридон лежал неподвижно... Наконец, Василий решился — медленно стал спускаться вниз, подступил близко. Спиридон лежал без шапки, пуля наискось снесла ему затылок. Вдруг Василий увидел, что Спиридон смотрит на него живыми глазами. В них была такая ненависть, что волосы у Василия зашевелились под шапкой.

— Больно, Спиря? — не зная зачем, тихо спросил он. Распахнул полушубок, вытащил кортик: — Потерпи маленько, сейчас отмаешься...

Приставил кортик к груди Спиридона, туда, где сердце, навалился всей своей тяжестью. Кортик легко вошел в тело по самую рукоятку, скрипнул о песок, на котором лежал Спиридон. Тот слабо дернулся, ненависть стала медленно уходить из его медвежьих небольших глаз.

Василий сложил ему на груди руки, снял свою шапку, перекрестился, проговорил:

— Успокой, господи, душу новопреставленного раба твоего Спиридона.

Василий сидел в землянке у печки, подбрасывал в огонь некрупные смолистые поленья. Здесь все было как прежде, только стало видно, что живет один человек. Второго будто никогда и не было: топчан Спиридона голый. На столе одна кружка, одна ложка. Никакого оружия и в помине нет — своя винтовка под половицей, Спиридонова зарыта в надежном месте. Генкины лыжи сгорели в печке.

Лицо у Василия длинное, словно восковое. Редкая борода, будто приклеенная. Когда наклоняется к огню, бесцветные, большие глаза вспыхивают красным. Хрящеватый нос, точно клюв у хищной птицы...

Василий ждет, когда совсем стемнеет. Тогда он заткнет тряпицей маленькое, убогое оконце, запалит трескучую лучину, достанет из потайной норы кисет с золотом, раскроет и станет глядеть. Почитай, на большие тыщи сокровища. А если перемыть всю Никишкину падь? Василий прикрыл глаза руками: «Боже милостивый... Воздал сторицею за все муки, как не возблагодарить тебя, господи?»

Однажды он не вытерпел: натряс немного из кисета на ладонь, а потом, как ни старался собрать обратно все до последней крупинки, не смог — тяжелая золотая пыль прилипла к потной руке... Хоть ты плачь... Вымыл руку в котелке, дал отстояться, осторожно слил воду, но на дне котелка ничего не обозначилось, ни малой блесточки. Он с тревогой долго смотрел на тугой кисет, все казалось, что золота стало меньше. Теперь так не делает, только глядит на свое богатство. Когда же нестерпимо захочется запустить в золото пальцы, ласкать, перебирать его, пересыпать из горсти в горсть — отвернется, уберет со стола — подальше от искушения, перекрестится: «Господи, сохрани от лукавого».

После того, как все так ладно устроилось со Спиридоном, Василий пробыл в той пади четыре дня, намыл золотишка. По дороге домой делал тайные, неприметные для чужого глаза вешки, чтобы не сбиться с пути, когда в другой раз пойдет. В землянке наладил все для одного жильца, Спиридоново барахло что пожег в печи, что закопал в землю. Три ночи, правда, Спиридон приходил, садился на топчан, протягивал руки: просил чего, что ли... Василий просыпался в липком поту, бормотал молитвы. На четвертую ночь Спиридон не явился — видать, успокоился...

Весна в том году пришла небывало ранняя — по тайге журчали быстрые горные ручьи, поляны стали сплошь синими от ургуя: он почти из-под снега вылезает. Забавный цветок — сам синий, внутри желтенько, приземистый стебелек в мохнатых зеленых шерстинках, точно в шубке: еще случаются заморозки, а ему надо расти. Скоро должен зацвести багульник, он тоже рано цветет. Листьев почти нет, а все кусты в цветах, точно в ярком пламени: горят и не сгорают... А уж запах какой! Густой, хоть ножом режь. В тайге все словно хмельное, праздничное, влюбленное. Дятел важно ходит по стволу дерева, крутит верткой головкой, выстукивает долгим клювом, как, мол, здорово ли дерево? Лесные голуби переговариваются страстными голосами: — татурр, татурр... А там, глядишь, и кукушка скажет, сколько тебе лет жизни осталось.

Хорошо весною в тайге, не в каждой сказке такая красота придумана!

А Василий жил, как слепой и глухой: не для него та весенняя сказка сказывалась. Выходил из землянки, ежился от ласкового тепла пуще, чем от январской стужи, хрипел надтреснутым голосом:

— Будь она неладна, эта весна. Всякий паршивый ручеек большой рекой разлился... Когда теперь попаду в заветную падь?..

Ко всем тревогам прибавилась неотступная забота о собственном брюхе: надо добывать еду. Он, конечно, охотник, с голоду в лесу не пропадет... Но ведь не потащишь с собой золотишко, надо оставлять дома... Оно хоть и запрятано, а все же — вдруг забредет какой варнак да раскопает?

С болью в душе доставал Василий из-под половицы винтовку, уходил недалеко от зимовья. Эх, если бы Спиридон был живой! Один раз даже подумал: «Спиря, Спиря... пошто оставил меня сиротою, один теперь горе мыкаю...»

Во сне все чаще виделись лихие люди: подкрадывались, хватали за горло цепкими волосатыми ручищами. Когда добирались до золота, Василий вскрикивал дурным истошным голосом.

У него началась бессонница...

А весна гуляла по тайге — сверкала в лужицах солнечными бликами, звенела на деревьях птичьими голосами, разливалась в воздухе пьянящими запахами багульника, свежей хвои, касалась лица и рук толстобокими клейкими почками, дразнила терпким привкусом черемухи...