Чтение онлайн

Как ни странно, они боятся того, чего не должны были бы бояться, будучи правоверными иудеями: боятся предсказанного и Моисеем, и пророками в Ветхом завете пришествия Мессии. Мы помним, что совсем недавно, прогуливаясь по галерее Иерусалимского храма (на празднике Обновления), они едва ли не были склонны признать в Иисусе Мессию и даже требовали от него ясного подтверждения своей догадки. Но на этот раз другие интересы и соображения взяли верх – особенно в синедрионе. Члены синедриона опасались, что пришествие Мессии, который, по их убеждениям, должен был быть одновременно и царем израильским, вызовет широкое народное движение против римлян, оккупировавших страну. Они боялись и римлян, и народа. Сходно, по-видимому, думали и фарисеи, но они, скорее всего, делали акцент на религиозной стороне: их не устраивала личность Иисуса, слишком открыто и твердо попиравшего некоторые из Моисеевых установлений, проповедовавшего безграничное человеколюбие и внушавшего людям идею равенства, осуждавшего богатство, стоявшего на стороне бедных и обездоленных. Нужен ли Мессия (или царь) – защитник бедноты, ниспровергатель сословных перегородок? Нужен ли Мессия-бунтарь? Нет, такой Мессия не был нужен ни членам синедриона, боявшимся Пилата и римских легионеров, ни фарисеям, боявшимся за утрату своего положения духовных вождей. И те и другие были богачами, вельможами, хозяевами жизни. Иисус же был нищим пророком, бродягой, собравшим вокруг себя самый простой люд, которому нечего было терять, кроме пыльного плаща и страннического посоха.

Слова Каиафы: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели, чтобы весь народ погиб»– были, по сути, смертным приговором Иисусу, хотя и прикрытым ханжеской фразой о гибели «за народ».

С этого момента Иисус был обречен.

Он, конечно, хорошо знал об этом: не только интуиция и размышление, но и множество слухов, доходивших до него из близкого Иерусалима, подтверждали явные намерения синедриона и фарисеев учинить кровавую расправу.

И все же, попрощавшись с Марией, Марфой и Лазарем, облобызав их, он направился в Иерусалим. Долго смотрели ему вслед жители маленькой Вифании, пока, наконец, группа апостолов, окружавших своего учителя, не скрылась на дороге, ведущей к Иерусалиму. Идти было недалеко – около двух часов.

Иисуса в Иерусалиме ждали с уверенностью – ведь был праздник Пасхи.

Слава Иисуса к тому времени была уже исключительно велика. Народ, ожидавший его прихода, был возбужден. Весь город находился в волнении. Возбуждению и нетерпению способствовало, конечно, и чудо с воскрешением Лазаря: оно было известно всем – ведь Иерусалим, как сказано, находился очень близко от Вифании. Таким образом, расчет Иисуса оправдался. Он никогда не стремился к славе и был чужд всякой суетности, но на этот раз – для посрамления фарисеев и синедриона – ему было необходимо явиться в город торжественно, под приветственные крики народа. Ведь, к сожалению, лишь внешние знаки почета могли убедить его врагов в силе его учения. Это был его маневр, рассчитанный на то, чтобы победить врагов их же собственным оружием. Они признают лишь земных царей? Так пусть же его приход в город будет похож на прибытие царя израильского!…

И вот, как сказано в евангелиях, множество народа, узнав о приближении Иисуса к Иерусалиму, взяв пальмовые ветви, вышли ему навстречу «…и восклицали: осанна! благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» (Иоан. 12: 13).

Пальмовая ветвь – символ радости. В Ветхом завете с пальмовыми ветвями в руках встречали царей, победителей и героев.

В Иерусалим Иисус въехал на молодом осле, которого ему по его просьбе привели ученики. Въезд на осле в Иерусалим был, как знал Иисус из Ветхого завета, исполнением одного из пророчеств. Кроме того, въезд на осле царя (или Мессии) означал кротость и смиренность въезжающего.

Шествие медленно продвигал ось к Иерусалиму, а затем и по его улицам, с большой торжественностью и праздничностью. Атмосфера всеобщей радости усиливалась еще и оттого, что был праздник Пасхи, улицы и дома были украшены цветами, звучали музыка и песни. Молоденький ослик, на котором восседал Иисус, ступал своими копытцами по дороге из живых цветов и пальмовых листьев. Восторг и ликование толпы были так велики, что некоторые вместе с цветами бросали под ноги ослу и свои праздничные одежды. Дети влезали на деревья и, обламывая цветущие ветви, бросали их Иисусу и его ученикам.

В Иерусалим на праздник Пасхи приходили и приезжали не только евреи, но и много людей из разных стран – их привлекала могучая, радостная торжественность пасхальных дней, возбуждение экзальтированного народа, своеобразие обычаев и ритуалов. На этот раз они увидели Иерусалим буквально потрясенным въездом человека, не облаченного никакою властью, кроме власти чисто духовной. Словоохотливые жители объясняли иноземцам, что они чествуют царя Израиля и Мессию, предсказанного древними пророками.

Такого триумфа, чрезвычайно опасного для оккупированной Иудеи, ни члены синедриона, ни фарисеи и первосвященники не ожидали. Они стали искать меры, чтобы как-то притушить всеобщее возбуждение, и, смешавшись с толпой, приблизились к Иисусу, медленно двигавшемуся на своем осле по иерусалимским улицам.

«И некоторые фарисеи из среды народа сказали Ему:

Учитель! запрети ученикам Твоим» (Лука. 19: 39).

Они хотели, чтобы Иисус запретил и ученикам и толпе громко выкрикивать приветствия, подобающие царю или мессии.

«Но Он сказал им в ответ: сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лука. 19: 40).

То был действительно триумф, но, как хорошо понимал Иисус, знавший свою обреченность, триумф этот означал одновременно и быстрое приближение развязки.

«И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем…» (Лука. 19: 41).

Он любил Иерусалим, столицу своего народа, а плакал о нем, как разъясняют евангелисты, потому, что, будучи пророком, предвидел его разрушение, которое и последовало через сорок с лишним лет после триумфального въезда его в этот город.

Иисус, казалось, был надежно защищен от происков своих врагов и собственной славой, и почитанием народа, почти уже боготворившего его, и стараниями учеников, всегда плотной стеной окружавших Христа, едва лишь чувствовалась какая-либо опасность. Он открыто учил и проповедовал и в Иерусалимском храме, и в других синагогах, а также на улицах и площадях. Не однажды вступал Иисус и в споры с фарисеями, каждый раз побивая их хитросплетения простыми и ясными притчами, вызывавшими бурное одобрение окружающих и бессильное презрение и ненависть фарисеев.

Среди членов синедриона, фарисеев, первосвященников уже сложился надежный круг заговорщиков, к которому примыкали все новые и новые лица – из тех, что подозревали в деятельности Иисуса и в поведении народа прямую опасность своему положению. Были среди них и крайне ожесточенные фанатики – из тех, что видели в Иисусе нарушителя и осквернителя Моисеевых законов. Они готовы были пожертвовать собственной жизнью, чтобы погубить новоявленного Мессию, которого к тому же народ называл царем израильским.

Однако долго не было удобного повода, чтобы схватить Иисуса, предать его суду синедриона, а затем и казни. Кто-то из них высказал мысль, что необходимо обратиться за помощью к римскому наместнику Пилату, поскольку самый титул «царя израильского» уже сам по себе наносил урон власти кесаря, во владения которого входила Иудея вместе с Иерусалимом.

И вот однажды, еще на пасхальной неделе, во внутреннем крытом дворе у дома первосвященника Каиафы собрались главы священнических черед, бывший первосвященник (тесть Каиафы) Анна, а также другие приближенные к ним лица, чтобы решить наконец вопрос, как «взять Христа». Евангелисты пишут, что расправиться с Иисусом открыто они боялись, поскольку видели все общую любовь к нему со стороны народа.