Чтение онлайн

На стоянке много народу — и наши солдаты, и поднятые по тревоге технари. Кричат,

бегают. Внезапно рядом с нами слышится треск, похожий на пистолетные выстрелы, и потом

из земли взвивается фонтан синих чудовищных искр. Я шарахаюсь в сторону.

—Провод оборвало!.. — толкает запыхавшийся Лапига. — Законтачивает... Берегись!..

Фонари на столбах не горят. В темноте я не сразу понимаю, что произошло. Потом я вижу

неуклюже повернутые самолеты и возле них — автомобиль-буксировщик. Оказывается,

несколько самолетов сорвало с тормозных колодок. Они повернулись так, что буксировщику

их не зацепить. А если не растащить — врубятся, помнут друг друга...

Мы с Петей кидаемся под плоскость. Там какие-то серые, согнутые — уперлись в шасси,

кричат сдавленными голосами: «Ище-о-хыть!.. И еще-о-хыть!..»

Я тоже подставляю плечо под толстую стойку шасси. Вкапываюсь ногами. Шасси

медленно напирает, гнет, гнет... Еще миг — и сомнет широким, будто чугунным колесом,

отскочить не поспеешь.

—И еще-о-хыть!.. — выдыхает рядом задушенный, но очень знакомый голос. Я

скашиваю глаза. Рядом вмялось в стойку плечо с золотым майорским погоном, видна надутая

щека и глаз. Глаз выпучен, но он все-таки замечает меня и ободряюще подмаргивает:

держись, солдат!

—И еще-о-хыть!..

На какое-то мгновение ветер обрывается. И этого мгновения хватает, чтоб мы задержали,

остановили самолет. «Навались!!»— истошно кричит майор, и я чувствую, что шасси опять

начинает двигаться, но теперь уже назад, н-назад, нн-назад...

Между мной и майором на четвереньках просовывается Лапига, он тащит красную

тормозную колодку. Сунув ее зубцы в щель между бетонными плитами, он коротко ухает:

«Все!» — и мы разгибаемся.

Потом буксировщик отвозит самолет на место, выравнивает остальные, — мы в этом уже

не участвуем. Это могут без нас.

Я стою, и меня качает, словно внутри, в теле, мускулы еще не могут остановиться и тянут,

толкают вперед. Спина и руки наливаются горячей тяжестью. Но мне плевать на эту тяжесть,

на мокрую одежду, на звон в ушах, — яростная радость захлестывает меня: сделали,

выстояли, перемогли!

На заплетающихся ножках бредет Петя Кавунок. Он потерял пилотку и шарит ее глазами,

а нагнуться — я же знаю! — ему трудно, нет сил нагнуться.

—Петя, — бормочу я, — брось, Петя!.. Застрелись твоя пилотка, бери мою, после

найдем...

Обратно в казарму мы выезжаем на заре. Из рваных туч по-прежнему сеет дождь,

перемешанный с мелким снегом, но в мутном утреннем свете он кажется слабей и тише.

Ветер тоже притих, словно выдохся за ночь.

Мне тепло, со всех сторон стиснули меня бока, спины, плечи. Трехтонку трясет, а я сижу,

будто в чьих-то больших руках. Но лицо у меня, наверно, здорово измученное, потому что

сержант Лапига искоса к нему приглядывается.

Потом он лезет в карман, долго роется в нем, вытаскивает восьмушку газетной бумаги.

Снова лезет на самое дно, загребает что-то... Я вижу на его заскорузлой ладони слипшиеся,

сырые крупинки махорки. Лапига бережно стряхивает их на бумагу и протягивает мне:

—Вот... осталось... Скрути, полегчает. Я скручиваю, и мы курим по очереди, передавая

цигарку по кругу.

Проезжаем мимо клуба, на заборе —афиша. Я вижу на ней цифры и вспоминаю, что уже

настало первое число. Кончился месяц, данный мне майором Чиренко.

Только сейчас мне совсем не хочется мечтать о тихой канцелярской комнате. Наверно,

перестал я ценить такие блага... За этот месяц я понял, что такое настоящая работа, я нашел

много настоящих друзей. Неужели я уйду от всего этого? Нет, не хочется... Интересно,

понимает это командир, умный человек, или не понимает?

Петя Кавунок мнется, опасливо поглядывает на приплюснутые уши сержанта Лапиги,

затем — придвигается ко мне и шепчет:

— А самосад-то у него злой, тамбовский... Вот бы нажать, чтоб поделился!

И глаза Пети снова блестят каверзно.

УЧЕНИК МАСТЕРА СОБОЛЕВА

1

Начальник цеха толкнул облупленную дверь мастерской, пропустил Алешу вперед и уже

не казенным голосом, как вчера, а запросто, по-свойски сказал:

—Вот, давай… Верстак тебе сюда поставили. Инструмент бери в кладовке. А если

заминка какая, то спросишь вон у соседа, он все знает.

И, кивнув, ушел.

Алеша оглядел мастерскую. Она была низкая, тесноватая, заставленная уже готовыми

столами, диванами, стульями, и казалась необжитой комнатой, в которую только что въехали

жильцы и еще не успели расставить мебель.

Пол, закапанный клеем, был подметен, а повыше — на оконных рамах, на лампочках и

карнизах — везде лежала седая древесная пыль. Алеша вспомнил, что на ощупь она скрипит.

Сильно пахло спиртом и чуть подгоревшим хлебом. И это знакомые запахи. Спиртом

пахнет отлакированное дерево, а подгоревшим хлебом — свежие опилки, упавшие из-под

горячих зубьев пилы.

Два верстака стояли в мастерской. За одним из них работать Алеше. А за вторым,

задвинутым в дальний угол, склонился сутулый человек в черном фартуке. На звук шагов он

даже не обернулся.

—Добрый день!— сказал Алеша и подошел ближе.

Человек нехотя поднял голову.

Только секунду длилась растерянность, а затем Алеша сразу вспомнил, узнал — и эту

тяжелую, лысую голову с квадратным лбом, и приплюснутый нос, и широко посаженные,

крупные желтые глаза под набрякшими веками… Мастер Соболев!

—Корней Лукич?.. Вы?!

Соболев разогнулся над верстаком. Разумеется, он тоже узнал Алешу. По хмурому лицу

скользнула улыбка, но быстро погасла, растаяла, глаза остались равнодушными. Он словно