Чтение онлайн

Летела Ольга не впервые. Но сейчас, как и всегда в воздухе, она испытывала такое чувство, как будто у нее у самой выросли крылья и она парит, парит…

Так было и в тот день, когда она поехала на аэродром с отцом. Как давно это было! И не по времени, нет. Просто между тем днем и этим многое легло.

Тот день был летним, погожим, солнечным. Группа спортсменов-парашютистов должна была совершить групповой прыжок. Втиснувшись в переполненный кузов аэродромовской машины, Ольга сразу же включилась в возбужденно-приподнятый, пересыпанный шутками разговор. Каждому, кому хотя бы раз приходилось прыгать с парашютом, знакомо это состояние, когда за шуткой стараешься припрятать непрошеную тревогу. Рубан в общий разговор не вмешивался, сидел, чуть улыбаясь, наблюдая за дочерью.

Перед самой посадкой в самолет Ольга подошла к нему. В комбинезоне с двумя парашютами, основным и запасным, она казалась неуклюжей, как медвежонок.

— Папа, ты знаешь, я даже не подозревала, что я такая трусиха. И прыгаю не первый раз, а страшно.

— Ничего, Оленька, ты у меня дивчина храбрая, все будет отлично…

— О, госпожа Эльза совсем задумалась. О чем, если это не секрет?

И Ольга вновь поймала на себе липкий ощупывающий взгляд Говивиана.

— Вы уже однажды доказали мне, что можете читать чужие мысли. Постарайтесь сделать это и сейчас.

Оберст самодовольно усмехнулся.

— Постараюсь. Но на сей раз боюсь ошибиться. Ведь вы летите к мужу, и мысли ваши уже там.

— Как знать?

И между ними завязался разговор, полный недомолвок и намеков.

К концу пути оберст Карл фон Говивиан был окончательно покорен владелицей салона-парикмахерской Эльзой Штрекке.

На аэродроме его уже ждала машина.

— Разрешите вас отвезти домой. Кстати, и вашего супруга буду рад видеть. Ведь мы старые знакомые.

— Нет! Лучше подбросьте меня до центра. Мне еще нужно кое-куда зайти. А вечером, если сможете, приходите к нам ужинать, Отто будет очень рад.

Мрачный, дождливый рассвет пугливо пробивался сквозь законченные, в густой панцирной сетке, оконца. Старший лейтенант Рубан через прикрытые веки наблюдал, как штубендинст — старший полубарака, пристроившись у коптилки, давит вшей, извлекая их одну за другой из складок воротника и рукавов.

Стиснутый с обеих сторон спящими, Рубан с трудом поворачивается на спину, стараясь расправить сбившуюся в тугие упругие комки «гоцваль» — деревянную стружку из-под станков, служащую заключенным постелью. С трудом протиснув руку, он касается бедра. Рана, завязанная грязным тряпьем, отзывается на прикосновение острой, режущей болью.

«Только бы не гангрена», — думает Рубан, осторожно ощупывая рану.

Под окном раздаются тяжелые шаги, и тотчас же по бараку разносится:

— Встать!

Люди вскакивают с нар, толкая друг друга, бросаются в «туалетную».

Только бы успеть! Только бы не остаться последним! Каждый знает — тогда смерть!

Эту страшную забаву ввел блокфюрер Шульц. Остановившись у двери, он внимательно следит за выбегающими в «туалетную» военнопленными.

«Туалетная» — мрачный бетонированный каземат с огромной цементной нишей. В центре ее труба со множеством отверстий, из которых хлещут холодные тугие струи. В глубине каземата — чан с аварийным запасом воды. Он-то и стал местом «забавы» блокфюрера Шульца, на которую частенько собираются посмотреть немцы из других блоков. Шульц хищно поглядывает на пленных, поджидая очередную жертву. Завидев опоздавшего, Шульц отвешивает ему изысканный театральный поклон.

— О, вы изволили задержаться, сударь. Вам будет тесно под общим умывальником. Извольте принять персональную ванну. — И ударом огромного кулака сваливает на пол. Ловко перехватив несчастного одной рукой за ворот, другой сзади за брюки, окунает головой в воду. Под хохот и улюлюканье немцев держит заключенного в таком положении, пока он не захлебнется окончательно. Затем коротко бросает штубе:

— В крематорий! Да побыстрее!

И, довольный собой, сопровождаемый хохочущей толпой друзей, выходит из «туалетной». Уже дважды пытались пленные заступиться за товарищей, и дважды

Шульц и его приближенные разряжали свои пистолеты в их беззащитные головы.

Так начинается в лагере день.

А по бараку уже разносится очередная команда:

— На построение!

Здесь командует унтершарфюрер. Быстро построив пленных в пятерки, он исчезает в здании, где помещается начальник лагеря. Заключенные стоят, боясь пошевелиться, и лишь осторожно двигают пальцами в деревянных колодках, стараясь согреть коченеющие ноги. Пленные хорошо знают, что все эти долгие минуты, пока они ждут появления блокфюрера Шульца, он внимательно наблюдает за ними через какую-нибудь щель в окне. И горе нарушившему порядок в строю. Так проходит пять минут, десять, двадцать, час. И вот уже кто-то, не выдержав, падает от слабости, за ним другой, третий. Наконец появляется блокфюрер.

Внимание! Головные уборы снять! Ладонь прижать!

Блокфюрер в сопровождении лагерного врача медленно обходит строй, внимательно всматриваясь в лица пленных. Он в добротном кожаном пальто с меховым воротником. Сапоги ярко начищены. В руках неизменный стек — туго сплетенная кожаная плеть со свинцовой кистью, вделанной внутрь. Если блокфюреру показалось, что пленный недостаточно почтительно посмотрел на него или плохо прижал ладони к бедрам, плеть, описав короткую резкую дугу, хлещет по лицу, оставляя кровавый рубец.

Проверка окончена. Шесть человек, выделенных на «уборку», поддерживая друг друга, плетутся из строя.

Еще не было случая, чтобы кто-нибудь из назначенных на «уборку», возвращался в барак. Рассказывают, что недавно инспектирующий, присланный из Берлина, наложил взыскание на начальника лагеря за низкую пропускную способность лагерного крематория. После того сюда приехал специальный инженер, чтобы внести соответствующие технические новшества.

Проверка окончена. Все посматривают в сторону кухни — оттуда должны принести завтрак. При одной мысли о пище спазма сжимает желудок, кружится голова, рот заполняет тягучая слюна. Блокфюрер, который присутствует иногда при раздаче, снисходит до шутки.

— У нас сегодня на завтрак черный кофе «по-немецки».

Штубендинст, ловко орудуя черпаком, разливает по «манашкам» — глиняным кружкам, прикрепленным к поясу, горячую черно-бурую жидкость — смесь суррогатов.

Единственное достоинство этого пойла в том, что оно горячее. Но утолить голод оно, конечно, не может.

Пленные, обжигаясь, жадно глотают эту пищу. С секунды на секунду должен прозвучать гонг к началу работы. При одной мысли о ней кровь стынет в жилах. В течение десяти часов под открытым небом пленные должнььобтесывать камни, предназначенные для настила мостовой. Молот валится из окоченевших рук, зубило скользит по булыжнику. Руки в кровавых ссадинах, обморожены…

…Короткий перерыв на обед. Опять пойло — баланда, приготовленная из всякой гнили, и снова изнурительная работа. А вечером опять проверка, избиения, и снова отбор на «уборку». Так идут дни в этом страшном лагере смерти на юге страны. Немцы рассчитывают сломить волю пленных, а потом вербовать из них предателей, заставляя служить себе. Но фашисты просчитались. Люди, казалось, были отлиты из стали. Таких ничем не сломить. Физически уничтожить можно, склонить к измене — нет. В этом фашисты скоро убедились.