Чтение онлайн

Поначалу Антону казалось, что он не разберется в многочисленных, одновременно похожих и непохожих на единый языках. Сейчас подобия этих языков назывались диалектами единого. Единый состоял как бы сразу из всех языков, но напоминал при этом скелет без мяса, мышц и кожи. Многие слова, выражения, понятия, обозначения и термины в нем попросту отсутствовали. Тем не менее единый был отмычкой, которая грубо, со скрежетом влезала в любой языковый замок, проворачивалась там, круша тонкие винтики и пружинки, не открывала, а скорее взламывала замок. Читая старинные тексты, Антон выхватывал суть, минуя нюансы, продирался к смыслу сквозь кружева вспомогательных мыслей. Зачастую смысл погибал, растворялся в многочисленных отступлениях. Люди той поры казались Антону изнеженными, слабыми и неконкретными. Они видели свою погибель, но шли ей навстречу как зачарованные.

В давние годы планета тоже была разделена на провинции, только они назывались независимыми государствами и не подчинялись общему для всех центральному правительству. Никакого центрального правительства, не говоря о грозном Центризбиркоме, вообще не существовало. Три группы стран пассивно противостояли друг другу. До прямой войны дело не доходило, так, щипали друг друга по окраинам. В первой группе люди жили богато, примерно так, как сейчас члены правительства провинции «Низменность-VI, Pannonia». Это были страны, населенные в основном людьми белой расы. Определяя свое общественное устройство, они использовали термины: «свободный мир», «демократия», «рыночная экономика», то есть были как бы предшественниками нынешней, простирающейся на всех — исключая Антарктиду — континентах, омываемой всеми океанами страны, названия которой Антон не знал. Они владели наиболее современными по тем временам технологиями, пользовались природными ресурсами других стран, которые те были вынуждены уступать им почти даром. Во второй группе стран жили, в сравнении с первой, бедновато, недемократично и несвободно. Там держали граждан за штаны, не пускали через границы, случалось, сажали в лагеря и тюрьмы, расстреливали. В этих государствах заправляли коммунисты-тоталитаристы. Им постоянно не хватало продовольствия и товаров, но свободные демократические страны охотно продавали им и то и другое в обмен на нефть и лес. И наконец, третья группа стран — негры, латины и азиаты — жили в совершеннейшей нищете и перманентных войнах, торгуя сырьем и произрастающими у них фруктами под названием бананы. Эти крутились между первыми двумя, как проститутки.

…В библиотеке Антон терял представление о реальности. Не верилось, что наверху — на воздухе — продолжается жизнь: заседает кабинет министров, тянутся очереди в помпиты, резиновый Гвидо и костистый Николай готовят ему погибель, голодные дети не спят, смотрят в темноту сухими взрослыми глазами, белые, как матовые светильники, инопланетяне крадутся к пунктам выдачи дивидендов по акциям «Богад-банка».

Сейчас Антону казалось, что ночи, проведенные в библиотеке — лучшее, что было в его жизни. Пусть даже это сопровождалось аллергией и кашлем. Антон постиг болезненное, ни с чем не сравнимое очарование умственной жизни, пришел к нелепому выводу, что если и есть в мире бесконечность, то она не в Боге и не в страданиях, а именно в умственной жизни, когда каждое прибавление в знании подобно глотку коньяка, продлевающему удовольствие опьянения, которое в принципе может длиться до самой смерти без малейшего похмелья.

А может, он просто сошел с ума?

Антон вспомнил эпизод из детства, как на его глазах вели расстреливать изувеченного, в разбитых очках, с кроваво-седым запекшимся рогом-колтуном на темени, запряженного в нагруженную книгами повозку. Его толкали в спину прикладами, а он почему-то улыбался черной дырой рта. Вдруг со странной легкостью для качества нанесенных ему повреждений нагнулся, подхватил с земли вырванный книжный лист да так и читал на ходу мятый истоптанный лист, задумчиво покачивая головой, до самого расстрела у ближайшей стены, пока свинцовые буквы-пули, вылетевшие из автомата-книги, не стукнули в грудь. Антон тогда попросил Бога уберечь его от такой вот юродивой смерти. И Бог берег. Пока Антон сам не передумал.

Мысли эти пронеслись быстро. Антон и Конявичус едва успели по разу передать друг другу бутылку.

— Люди раньше жили не так, как мы сейчас, Конь, — сказал Антон. Глаза привыкли к темноте. Ему вдруг показалось, что машину крадучись обступают люди со стволами наперевес. Антон чуть не покатился во тьму, судорожно стреляя по призрачным теням. Но это всего лишь деревья шевелились на ветру. Соответственно шевелились и тени. Антон перевел дух, сунул руку в карман, бесшумно — через платок — снял пистолет с предохранителя.

— Это и есть твое «все»? — презрительно осведомился главнокомандующий.

— Да нет, Конь, — заторопился Антон. Он не знал, с чего начать, что главное. — Там были две системы. Одна вроде нашей, только богаче, и убивали не так часто. Жили… у каждого этот… холодильник. Летали на Луну, на Марс. Другая система — коммунистическая, тоталитарная. Эти — победнее, но тоже без голодных, у всех крыша над головой и… холодильники, — Антон замолчал. Он говорил что-то не то. Вернее, то, но как-то неинтересно говорил, не так, как было надо.

— Ну и что дальше? — поторопил Конявичус. — Они передрались, выясняя, у кого больше холодильников?

— Нет, Конь, наши становились все богаче и богаче на дармовых-то ресурсах, а которые строили коммунизм, те вдруг раздумали строить, решили, что свобода, демократия, рыночная экономика и богатство — это как бы одно и то же. Если объявить у себя одно, так сразу само собой появится и другое. И они в общем-то сами себя развалили, добровольно отдали власть бандитам. Это был первый в истории человечества случай самоуничтожения огромного государства. Они предали… — Антон замолчал.

— Кого предали? — вдруг икнул главнокомандующий.

— Бога, — ответил Антон. — Потому что коммунизм — это Бог, Конь.

— Вот как? — внимательно посмотрел на него Конявичус. Антону показалось, что главнокомандующий из последних сил крепится, чтобы опять не икнуть. — И демократия — Бог, и коммунизм — Бог? Что же тогда не Бог?

— А все остальное, Конь, — сказал Антон, — за вычетом демократии и коммунизма. Бандиты — не Бог. То, что было дальше и что сейчас — не Бог.

— Что же было дальше? — задумчиво почесал короткую бороду главнокомандующий.

— Коммунисты, которые сами себя разрушили во имя свободы, демократии и рынка, покатились в пропасть. Они почему-то надеялись, что если отдадут все богатства страны бандитам, те превратят страну в рай. Бандиты же начали убивать всех подряд, как и положено бандитам. В результате — нищета, хаос, страх. Заводы стали. Земля перестала родить. Народы там озверели, Конь, началась резня.

— А у нас?

— Что у нас?

— У нас заводы работали, земля родила?

— Да, Конь, на наших заводах и землях работали люди из других стран — гастарбайтеры. Коммунисты сидели на богатой недрами земле, Конь. Бандиты сразу запродали недра нам. Тогда был самый пик нашего богатства, Конь.

— Странно, — пожал плечами главнокомандующий, — если они впали в нищету и хаос, а мы были такими богатыми и сильными, почему мы стерли их с лица земли, не забрали себе их землю и недра?

— Я сам сначала не понимал, — ответил Антон, — потом почитал, разобрался. Четыре причины, Конь. Во-первых, психология. Богатство, в особенности широко размазанное по народу, мягчит и дурит. Мозги заплывают жиром. Боязнь получить отпор сильнее воли принять решение. Во-вторых, опасались резких движений, чтобы не напугать так называемое «мировое сообщество», то есть самих себя, а также негров, латинов и азиатов. В-третьих, нефть-то и прочие ресурсы все равно шли к нам. Ну, а в-четвертых… опоздали. Те как-то незаметно разочаровались в свободе, демократии и рынке. У них случился переворот. В одну ночь без суда и следствия расстреляли полмиллиона бандитов, а вместе с ними агитаторов, которые вопили о свободе и рынке, закрутили гайки, намертво закрыли границы, взялись по новой строить коммунизм. Но уже не так расслабленно, как раньше.

— Почему наши сразу не ударили? — наконец-то проявил неподдельный интерес к истории Конявичус. — Как только у них случился переворот?

— Растерялись, — уверенно предположил Антон. — У тех еще оставалось несколько ядерных ракет, которые они успели перенацелить на наши города. Специалисты-футурологи рассчитали, что при том, как развиваются события, нового коммунизма хватит от силы лет на тридцать. Главное — не вмешиваться, не лезть через закрытые границы ни с гуманитарной помощью, ни с криками, что нарушаются права человека. За тридцать лет все там должно было благополучно сгнить. Через тридцать лет можно было спокойно приходить, выкуривать последних из пещер, начинать мероприятия по обеззараживанию земли. Драться уже было бы не с кем.