Ночная ведьма
Шрифт:
День за днем женщины отвечали на одни и те же вопросы. Павел двигался вперед, возвращался, сопоставлял информацию.
Он хмурился. Странно: чем дальше, тем ответы женщин становились более беспредметными, а допросы — более куцыми. Начиная с 7 февраля 1943 года каждый допрос неизменно заканчивался стихами: «Ты все равно придешь — зачем же не теперь? / Я жду тебя — мне очень трудно. / Я потушила свет и отворила дверь / Тебе, такой простой и чудной».
Все время одни и те же слова, как бесконечная молитва, одна на всех.
В ответ на вопросы Голюка: «Где Аня Любимова? Довольно! Отвечайте! Я знаю, что она служила в этом полку!» — допрашиваемые декламировали строки этого странного любовного призыва. Женщины будто сговорились.
Глава 56
Авиабаза под Сталинградом,
январь 1943 года
— Что ты тут делаешь? — взревела Оксана, услышав Костин голос в тот момент, когда она бросила самолет в атаку.
Дальнейшие события разворачивались стремительно. На горизонте появилась еще одна черная точка. Костя снова взвыл. Точки приближались. На Оксану мчались три мессершмитта. Самолет с белой стрекозой на борту был лакомой добычей с тех пор, как лицо летчицы появилось на первых полосах «Правды» и «Красной звезды». Люфтваффе хотели расквитаться с летчицей за ее популярность и два десятка побед…
В немецком лагере тем вечером бурно праздновали успех, заедая коньяк сардинами в масле и шоколадом. Лишь Мюллер не чокался с остальными, хотя именно он и сбил Оксанин самолет.
— Мы сбили тремя самолетами один женский — и чем тут гордиться? — заметил он, вежливо отказываясь от приглашения ко всеобщему веселью, после чего ушел к себе.
Мюллер вытянулся на койке, подложив руку под голову, и открыл мемуары Эрнста Юнгера «В стальных грозах». Но сосредоточиться на чтении летчик не смог, его взгляд бесконечно скользил по одной и той же странице. Мысли уносились к лучезарному лицу, фотография которого красовалась на стене общей комнаты. Один из пилотов, слишком молодой для сострадания, вывесил снимок Ани и Оксаны и, с победоносной улыбкой человека, которому неведомы угрызения совести, перечеркнул лицо Оксаны красным крестом.
Этот праздник для Ганса Мюллера звучал реквиемом. 6-я армия агонизировала, и успех летчиков ничего не мог изменить. Советская армия угрожала фашистам окружением, которое могло произойти с часу на час, и никакие усилия не могли их спасти. Только Мюллер понимал, что победа в небе была для них последней, и в голове его крутилась навязчивая мысль: может, величие люфтваффе измерялось не добытыми лаврами, а теми, без которых они могли бы обойтись. Он думал о том, что будь он великодушнее, то пощадил бы отважную летчицу.
В нескольких десятках километров от базы люфтваффе, по другую сторону линии фронта, к Ане прибежала заплаканная Вера.
— Оксану и Костю…
Она рухнула на колени и не смогла договорить.
Все женщины сгрудились вокруг Ани. До сих пор они не подавали виду, что ее присутствие в истребительном полку неуместно, и сохраняли ее секрет. Единственная, кто мог ее разоблачить, Марина Раскова, отбыла недавно, сопровождая на фронт летчиц-бомбардировщиц. Застигнутый снежной бурей, самолет Расковой врезался на полной скорости в утес над Доном, недалеко от Саратова. И женщины решились в этот день нарушить молчание, ведь они понимали, что им не удастся смирить гнев настырного политрука, только что прибывшего на базу. Голюк вынюхивал по всем углам, как разъяренный пес, и уже начал расспрашивать женщин, а те утверждали, что никогда не видели девушку, запечатленную рядом с Оксаной на фотографии в «Красной звезде».
— Ты должна уехать, Аня! И немедленно! — единодушно твердили девушки.
— Нет, это невозможно. Я должна выяснить, что на самом деле случилось с Костей и Оксаной. Я не могу их оставить, особенно Костю, — в отчаянии повторяла Аня.
— Аня! Это ничего не изменит! — возразила Вера. — Послушай, я… видела, как их самолет упал. Спастись они не могли.
— Вера, я обещала Софье позаботиться о ее сыне. Понимаешь?
Вера молча взглянула на Аню. Та привела несокрушимый аргумент. Вера бессильно качнула головой.
— Возвращайся в свой полк. Это единственная возможность улизнуть от Голюка. Так у него не будет никаких доказательств.
— А фотография в «Красной звезде» — это что, не доказательство?
— У тебя мог быть двойник. Отпусти волосы!
— Дай-ка мне координаты их падения, — попросила Аня. — Я вернусь, когда война закончится.
Вера показала ей на штабной карте приблизительное место падения самолета: в расположении противника.
Аня в тот день наплакалась, оставляя 586-й истребительный полк, женщины которого так тепло приняли ее с Костей, а теперь прикрывали ее бегство от Ивана Голюка. Стратегия была нехитрой: посылать политрука из одной землянки в другую, делая вид, будто они уверены, что он разыскивает некую Настю или Екатерину.
У Ани еще оставалось несколько дней до конца отпуска, чтобы вернуться в свой полк ночных бомбардировщиц. Она еще могла послужить своей стране, ведь она для этого и пошла добровольно на фронт. Казалось, судьба жестко возвращает ее к безоговорочному служению Родине: война, и ничего иного.
Аня ушла в сумерках с небольшим рюкзаком за плечами, почти пустым: было так холодно, что всю свою одежду она надела на себя.
Она двинулась по дороге к югу и вошла в ельник. Всплыло воспоминание.
«Россия, она вся такая? Деревья, деревья и снова деревья!» — вздохнул Костя в поезде, когда они ехали к Софье.
Аня улыбнулась этому простодушию, оно иногда проскальзывало сквозь потоки ворчания и оскорблений, которым мальчишка ее окатывал. Она тогда увидела в его восторженных глазах того ребенка, которого любила Софья, прежде чем его душу исковеркали злобные речи и безумие войны.
Аня остановилась, услышав шум. Он не был похож на отзвук ее шагов по хрусткому снегу. Она почувствовала, что неподалеку кто-то есть. Белое покрывало, наброшенное на холмистую местность, отражало сумеречный свет, и в нем она заметила идущие гуськом тени. По заснеженной равнине с трудом ползли сутулые черные силуэты, старавшиеся увернуться от белесой пурги, охватившей просторы. Девушка увидела, что последняя в цепочке тень упала и ее тотчас замело снегом. Шедшие впереди ничего не заметили и продолжали ползти в неумолкаемом свисте ледяного ветра, заглушавшего звуки. Ценой неимоверных усилий силуэт наконец поднялся, по-прежнему горбясь от холода. Как знать, поднимется ли он, упав в следующий раз?
Аня до боли сжала кулаки. До линии фронта оставалось около тридцати километров. Если она поспешит, то к раннему утру дойдет. И Аня двинулась на запад.
Глава 57
Цимлянский заказник,
сентябрь 2018 года
Павел провел вторую бессонную ночь, шерстя секретные материалы НКВД.
Все опрашиваемые женщины должны были в конце концов объяснить исчезновение Ани Любимовой и Оксаны Константиновой. По замыслу политрука, одни и те же бесконечно повторяемые вопросы заставят женщин признаться, что подозреваемые дезертировали. Но ни одна ничего подобного не подтвердила. Все твердо стояли на своем: они знали лишь о крушении самолета Оксаны Константиновой, и больше ничего, а о летчице по имени Аня Любимова не слышали вовсе. На газетной фотографии, которую Голюк им предъявлял, все в один голос опознавали Софью Лееву. Их свидетельства полностью совпадали.
По характеру расследования Павел понял, что оно для Голюка имело личный характер. Парень ощутил бешенство этого упрямого, остервенелого человека, стремившегося вырвать у женщин совсем другое признание. Кто знал, на что он был способен, мог ли воспользоваться своей властью… Продолжая читать протоколы допросов, Павел все больше волновался за этих женщин. Он знал, что Аня не бежала, и доказательство тому — ее скелет. Но, возможно, собиралась дезертировать? Может, у нее не было другого способа ускользнуть от тирана? Почему такая озлобленность сконцентрировалась на этих двух летчицах в тот самый миг, когда военная ситуация качнулась в пользу Советского Союза? Больше девяноста тысяч немецких солдат сдали оружие под Сталинградом, вермахт отступал на Кавказе, а Советская армия готовилась перейти в наступление под Ленинградом. Ход событий изменился, и Павлу казалось, что в тот момент было время действий, а не допросов. Он невольно встал на сторону женщин истребительного полка, ведь даже если они лгали, то сколько нужно было смелости, чтобы в открытую издеваться над политруком. Притом что все прекрасно понимали, чем закончатся допросы, если хоть одна из них дрогнет.