Чтение онлайн

Доктор чертыхнулся и, подойдя к шкафчику, висевшему над раковиной, с шумом достал из него чашку.

Плеснув в нее еще не настоявшийся чай, обиженно произнес:

— Твоя квартира — моя квартира… Вот уж не думал, что мы с тобой докатимся до мещанской мелочности… Разве мы не были счастливы в моей квартире?

Самоварова, испытывая гнев и стыд одновременно, неопределенно кивнула.

— Ты хоть раз, за все то время, что мы здесь живем, задумывалась над тем, насколько мне тяжело? Ты сидишь дома, изредка навещаешь рабочих, иногда, когда захочет твоя левая нога, ходишь на курсы вождения, а все остальное время развлекаешь себя конфликтами с дочерью и соседями и еще вовлекаешь в это Олега. Я же целыми днями веду приемы и еще вынужден заниматься бюрократической волокитой. Мне даже пообедать бывает некогда!

— Зато на ужин в кафе остается предостаточно времени…

Ответить Валерий Павлович не успел.

В дверь осторожно позвонили.

— Я открою! — Варвара Сергеевна вскочила со стула и, больно ударившись об угол стола, побежала в прихожую.

На пороге стоял Никитин.

— Когда мы приходим в мир, мы любопытны, мы пытаемся вспомнить заново. Ведь все это уже было… Нам только кажется, что мы знакомимся с миром.

Инфанта ощущала, как каждое слово, произнесенное Даней, отзывается в самой ее глубине. Вода, ударяющаяся о бортик в ванной, — на ее капли можно было смотреть бесконечно. Язычки пламени на газовой плите. Воздух — большой добрый змей, залезавший в комнату, когда мать ее проветривала. Пенящиеся пузырьки в ванной, которые всегда так хотелось съесть или надеть на себя, словно платье. Кусок белой мокрой марли, через которую мать наглаживала по утрам свои платья.

Неловко уцепившись за далекий, потерянный мир, воспоминания о котором казались придуманными, Инфанта чувствовала, что сердце ее вот-вот разорвется на мелкие куски. Это надо было немедленно прекратить.

— А что же со смертью? — облизнув пересохшие губы, спросила она.

— Ты веришь в Бога?

— Нет. Его никто не видел.

Тема религии была для нее табу, и даже в разговорах с собой она всегда старательно ее избегала. Последнее, во что она когда-то верила, был Дед Мороз. Но он оказался переодетым в дешевый синтетический костюм завхозом.

— Зря ты так… Если бы верила, ты бы знала, что душа не покидает землю еще сорок дней. — Даня разлил по рюмкам водку. — Сегодня как раз пришел срок. Поэтому я и позвал тебя, чтобы познакомить с мамой, а затем проститься с ней.

— Как трогательно! — давя в себе ужас, выдавила она и искоса на него взглянула — взгляд его был совершенно ясен.

Выпили по полной, не чокаясь.

Инфанта чувствовала, что они действительно сейчас на кухне втроем.

И третья, совсем не дружественная по отношению к ней, сущность была здесь совершенно лишней. Она глядела металлическими ручками навесных, расхлябанных, навечно обосновавшихся здесь шкафчиков, плевалась водой из подтекавшего крана, зудела муравьями, построившими свое государство в банках с просроченной манной крупой, дребезжала тарелками с присохшими остатками жира и вовсе не собиралась уходить в какой-то лучший мир.

— Мама так и не вышла замуж… Когда жили в Москве, у нее была такая возможность. Но она выбрала меня. — Даня разлил по второй.

— Почему вы переехали? — спросила Инфанта не потому, что было интересно, а только для того, чтобы не молчать.

— Мы питерские. А в Москву переехали, когда мне было десять. Матери неожиданно предложили преподавать историю искусств в универе, я только спустя много лет понял, что у нее был роман с одним из профессоров. Познакомились они здесь, в музее, где она работала.

— Как и мы с тобой. — Отпив треть рюмки, она заставила себя поклевать салат.

— Да. — Он с необычайной нежностью вглядывался в ее лицо. — А ты похожа на маму…

— Чем? — чуть не поперхнулась она.

— Целостностью. У тебя она есть.

— Она у всех изначально есть.

— Но потом почти все ее теряют, растворяясь в суетном. Как я… Мама была для меня маяком. Помнишь, маяк из того депрессивного фильма? Она была светом, который не дал мне сторчаться, спиться, деградировать, распуститься.

Он говорил тихо, но слова его были пронизаны самой настоящей, лежавшей грузом в душе болью.

Не придумав ничего лучшего, Инфанта осторожно накрыла своей ладонью его руку.

Утешать она не умела.

— Разве может быть что-то поразительней, совершенней и необъяснимей, чем пуповина, которая связывает мать и ребенка? — воодушевленно продолжил Даня.

Слушая эти слова, она чувствовала себя так, будто, выбросившись из окна, лежала на асфальте, переломанная во всех местах и сверху придавленная проезжавшим мимо катком.

— Знаешь… меня не покидает ощущение, что она меня предала. Куда-то ушла, ничего не объяснив, оставила одного в этой квартире, где каждая, сука, мелочь с ней связана!

Схватившись за ложку, торчавшую из салата, он привстал и плюхнул салат ей в тарелку. Излишки оливье упали на скатерть.

Инфанта схватила было со стола бумажную салфетку, но Даня остановил ее нетерпеливым жестом. В его глазах застыла боль.

— Когда прихожу домой, чувствую себя ребенком, запертым в клетке.

Уйти или хотя бы прервать его она не могла.

Она забыла слова. Ее обмякшее тело словно растекалось на колченогой табуретке.

— Мать — единственный человек, который принимает тебя как есть, со всеми твоими заморочками, недостатками и грехами. Она, не думая ни секунды, отдаст за тебя жизнь. Твоя-то, надеюсь, жива?

— Что? — глядела она мимо него застывшим, бессмысленным взглядом.

Наконец он заметил ее состояние.

— Надеюсь, твоя мать жива… — смягчив голос, сказал он.

Сорвавшись с места, она добежала до туалета и едва успела прикрыть за собой дверь. Ее тут же вырвало жирным, накрошенным морщинистыми, в пигментных пятнах руками салатом.

Валерий Павлович, застыв в кухонном проеме, недоуменно глядел на полковника.

— Привет, Сережа! — вымучила из себя Варвара Сергеевна. — Рада тебя видеть в нашем доме! — Под бешеный стук сердца фальшиво изображала она из себя светскую даму.

— Знакомьтесь! — Она искоса взглянула на Валеру. — Это Валерий Павлович! — И чуть было не добавила: мой неверный муж. — А это, — Самоварова, не глядя на полковника, ткнула пальцем в нагрудную пуговицу на его подмокшем черном макинтоше, — мой старинный друг и бывший начальник полковник полиции Сергей Анатольевич Никитин.

— Рад знакомству! — Доктор подошел к полковнику и без удовольствия протянул ему руку.

— Взаимно. — Полковник накрыл своей широкой лапищей руку доктора. Перетаптывавшийся на половике крупный широкоплечий полковник был похож на мокрую и грозную птицу.

— Что-то случилось? — поймав волну напряжения, возникшую между мужчинами, как можно более непринужденно спросила Варвара Сергеевна.

— Есть разговор, — как-то слишком важно ответил полковник.

— Пройдешь? Может быть, чаю? Только заварили.