Ночное солнце
Шрифт:
— Поздно, эх, поздно приехали, — недовольно ворчал Логинов, выгружая из машины свое рыбачье имущество. — На рыбалку ночью надо выезжать, чтоб, пока у них бдительность в притупленном состоянии, дело начать.
— У кого бдительность в притупленном состоянии? — делая вид, что не понимает, спрашивал Илья Сергеевич.
— У рыбок, у кого, что ты, не понимаешь? — Логинов искренне огорчался позднему времени. — Ну да ладно, что теперь делать!
Водитель Коля, толстый и щекастый, сам ни разу в жизни не поймавший ни одной плотвички (что не мешало ему по возвращении хвастаться немыслимым уловом), был зато великий мастак «по обеспечению тылов». Отогнав машину в тень, он тут же принялся за дело: опустил пиво в холодную воду, подготовил место для костра и набрал хвороста, сучьев, щепок, неизвестно откуда взявшейся сухой травы. Пристроил на рогалинах котелок с водой, стал «накрывать на стол», разложив под деревьями нейлоновую скатерть.
— Обожает рыбалку, — подмигнул в его сторону Логинов, — для него рыбалка — это, значит, порубать ушку, рыбку жареную, ну и все сопровождающее. Одно огорчение — пиво пить нельзя, за рулем. Видал? Нам еще ловить и ловить, а он уже стол накрыл.
Расставили удочки. Логинов долго колдовал, насаживая наживку, регулируя поплавки, выправляя лески, ковыряясь с крючками.
Наконец все было готово, и началось ожидание. Вдруг в какой-то момент Логинов, молниеносно подняв свое грузное тело, бросился к одной из удочек и быстрым движением выдернул леску из воды. На конце ее, сверкая на солнце серебристой чешуей, отчаянно трепыхалась рыбешка, по размерам далекая от кита — так, мелочишка. Логинов сбросил добычу на кусок брезента, насадил наживку и ловким мощным движением вновь закинул удочку. Раза два Илья Сергеевич тоже попытался принять участие в «операции», как он выразился. Заметив, что поплавок начинает трепыхаться, он вытащил удочку и, к удивлению своему, ничего не обнаружил. Приглядевшись, убедился в том, что поплавки все время слегка трепыхаются. Различить же, когда они трепыхаются по делу, а когда просто так, чтоб его поддразнить, он не мог.
Рыбалка, как спорт, как хобби, как занятие, что ли, честно говоря, Илью Сергеевича разочаровала. Но он, конечно, поостерегся признаться в этом своему другу.
Однако, если сама добыча рыбы и оставила его равнодушным, он оценил другую сторону рыбалки — бесконечную прелесть общения с природой.
В наше время, размышлял он, лежа под деревьями и устремив задумчивый взгляд к слегка раскачивавшимся под ветром верхушкам осин, люди стали воспринимать природу уж слишком утилитарно — как добыть нефть и уголь, как использовать богатства океана, как приспособить ветер и солнце для отопления, реки для электроэнергии, поля для посева, леса для заготовок древесины. А ведь все эти леса, поля, реки, океаны и существуют для того, чтобы просто любоваться ими, просто смотреть и наслаждаться увиденным, чтобы вдыхать аромат цветов, соленых ветров, девственных горных снегов, чтобы слушать, как сейчас, шелест ветра в листве, шум прибоя, пение соловья и горький крик журавлей.
Хорошо бродить по грозной тайге, гулять по цветочным лугам, лениво грести на реке не для того, чтобы обнаружить месторождение, стрелять в уток, ставить сети или даже искать женьшень. Нет. Просто бродить, плыть, лежать и наслаждаться тем, что вообще они есть все эти чудеса: деревья и цветы, вода и горы, и радоваться ежеминутной радостью, что можно на них смотреть, трогать их, вдыхать. И испытывать ко всему этому, к своей земле острую благодарность за то, что она есть и есть ты и, пока жив, можешь всем этим наслаждаться. А что все это будет всегда, а твой путь по земле бесконечно короток в сравнении с веками, ну так что ж, так уж, значит, суждено, и радость твоя оттого не должна становиться меньше.
Он вдруг вспомнил грустный романс из веселого фильма:
Смены лет, закаты и восходы, И любви последней благодать, Как и дату своего ухода, Надо благодарно принимать.Справедливо!
Он слегка прикрыл веки, и теперь за трепещущей блестящей рамкой переливались перед его глазами зеленые, голубые, белые, коричневые краски, что-то рассекало воздух, яркое и большое. Но он открывал глаза, и оказывалось, что это всего лишь красно-желтый маленький жучок, или пестрая всех цветов бабочка, или прозрачнокрылая стрекоза.
Вверху, где-то очень высоко, неторопливо и ласково колыхались ветки и уходило за ними в бесконечность голубое теплое небо…
Он был счастлив. Он любит Зою, у них чудесные дети, им чудесно живется вчетвером — дружно, весело. И как много таких же счастливых, прекрасных лет впереди. (Зое оставалось жить совсем немного…)
Как важно оберегать все прекрасное на земле. Как невероятно важно охранять природу, размышлял Чайковский. И не штрафами, заповедниками, оградами, лесничими и рыбнадзором. Нет, это все тоже нужно, полезно. Но это частности. От войны ее нужно охранять! Так же, как людей. От полного чудовищного уничтожения.
Он подумал о современном оружии, о невиданной мощи водородных бомб, способных в долю секунды превратить в пепелище десятки, сотни тысяч гектаров такого леса, испарить камни, высушить реки. О чудовищных бедствиях, которые может учинить человек, чтобы уничтожить других людей. И о бесчеловечном лицемерии тех, кто хвастается оружием, убивающим лишь людей. Подумал о тех, кто может погасить для нас дневное светило, чтобы висело над молчаливой обезлюдевшей землей лишь черное ночное солнце.
И о том, что по одному его, командира дивизии, знаку мгновенно придет в действие такая гигантская сила, такая мощь, в сравнение с которой не идет сила едва ли не всех наполеоновских армий. Вот такое невероятное могущество в руках у него. А ведь он всего лишь командир одной дивизии…
И еще он подумал, как странно устроена жизнь. Именно благодаря этому его могуществу, этим страшным силам, которыми он повелевает, спокойно шумят над ним дубравы, мирно тарахтит где-то трактор, а щекастый водитель Коля, потирая руки, раздувает костер и готовится к священнодействию над ухой. И никогда над планетой не взойдет черное ночное солнце…
Что поделаешь, если тех, кто ненавидит мирную жизнь его страны, хворостиной не удержишь и добрым словом не остановишь! Если нужны такие вот, как его, могучие дивизии, чтобы в случае чего защитить эту мирную жизнь, не его в том вина.
А когда отпадет необходимость, что ж, он готов ради этого сменить военную форму на ватник лесника, на робу сталевара или спецовку строителя. А рыбу ловить уж как-нибудь научится…
— Так ты никогда рыбу ловить не научишься! — досадливо кричит Логинов, прерывая его мысли. — Лежишь — мечтаешь. Вот дал бог помощничков — один только и думает, как пожрать, другой словно бы первый раз в жизни дерево увидел, коль так задумался, что криком не дозовешься. Нет, комдив, ты, конечно, хороший, а рыбак, прости за откровенность, никудышный. Это и гусю ясно!
Балагуря и ворча, Логинов собирал с брезента свой улов и тащил его Коле. Достав нож, Коля ожидал его с блестящими от предвкушения трапезы глазами.
— Ну вот, — лениво вставая, оправдывался Илья Сергеевич, — только я как раз дал себе зарок рыбацкому мастерству выучиться, а ты во мне всякую инициативу убиваешь.
— Ага, — обрадовался Логинов, — проняло все-таки? Понял, что такое рыбалка? Устыдился!
— Понял, понял. Понял, что беречь ее надо, твою рыбу…
— А мы и бережем, — подал голос Коля, энергично орудовавший ножом, — мы абы как уху не изготовляем. Лучшие куски варим, а головы, хвосты, товарищ полковник, кто ж их в котел кладет, это только, извините, кто ни хрена не петрит в ушном деле… Хотя есть и обратная теория, — добавил он нехотя.
— Нет, ты слышал, Илья Сергеич! Ты слышал! — воскликнул Логинов так, словно Коля предлагал варить уху из мухоморов или из его полковничьих сапог! — Головы, хвосты для него лишние. Да если хочешь знать, повар ты липовый! Это самый смак…
Илья Сергеевич не стал слушать азартного гастрономического спора, он прошел к берегу, последил за какой-то рыбной мелкотой, безостановочно, в самых неожиданных направлениях скользившей у поверхности воды, сорвал желтый прибрежный цветок, ощутил его горьковатый аромат.