Чтение онлайн

Я так и не наступил, пока не дошел до казино. В этот раз представился шанс спокойно разглядеть здание снаружи: решетки на окнах и росписи на стенах, словно печать времени, заточили внутри жизни людей, эта коробочка заполнена мирами, за ее пределами жизни просто нет. Здание было заброшено долгие годы, и ни о каком «казино» и речи быть не может. По периметру его ограждал кованый забор. Чертовски похоже на тюрьму… От распахнутой калитки к главному входу вела широкая лестница. Часть строения обрушилась, но и без того, его нельзя было назвать большим. Без преувеличения – Казино, в котором играют на шляпки.

Солнце почти зашло за горизонт: этот закат был окрашен в синий и красный. Свист ветра напомнил полицейскую сирену. Страх мне сказал, что самое время проявить осторожность, скрывшись за углом. Две полицейские машины остановились перед входом, из них вышли четверо и направились внутрь. С полчаса они рыскали там, но, очевидно, ничего и никого не нашли. Я дождался пока они уедут, и поспешил «играть на шляпки».

Над гигантской парадной дверью блестела зеленоватая с оранжевыми брызгами надпись «Крит». Вот так вот очевидно и просто, хотя несколько фальшиво. Это о названии… Я, приложив немало усилий, отворил врата в «сказочную страну» и в кромешной темноте зала разглядел беззвездную пустыню – мрак, говорящий о том, что внутри ничего и никого нет. Стадо безумцев увел Пан 14 : и Клем увел, и Вора увел, и Клаудию… Думаю, что не мои деньги стали причиной операции таких масштабов… шучу, смеюсь, – над самим собой смеюсь…

Зажегся свет: в зале было пусто и тихо. На меня таращились вишневые глаза и что-то говорили о Франции, посреди зала на полу сидела «австралийка». Больше внутри ничего не было, все исчезло за неделю: и столы, и шляпки, и люди. Осталась только кукла. Именно поэтому, возникла необходимость дать ей хорошего пинка, – отомстить Старушке! Разогнавшись до скорости человека, желающего дать пинка, я отправил куклу в полет, а она ударилась о надпись на стене, заглавная буква которой была украшена миниатюрой, подобно той, что изображали монахи в первых книгах: «Солнца не видел уже три месяца, проиграл все шляпки! Агасфер 15 ».

Я бережно усадил свою новую куклу, сестру австралийки, на место старой и сел напротив, но, конечно, сел на плиточку – не на шов, и ноги поставил на разные плиточки перед собой, только не на шов, не на шов.

Из-за стен гулким эхом послышались голоса, орда голосов.

– Сколько еще раз они приезжать-то будут? – писклявый голос, очевидно Клаудии, громко выделялся среди остальных.

В один миг шум армии голосов стих.

– Скоро закончим. Не тревожься, светоч моей жизни! – прозвучал мягкий, ироничный, незнакомый голос.

– Давай все расскажем, как если бы он был благодарным слушателем, а ты бардом, ты так похож на барда, – все тот же звонкий, наивный голос Клаудии.

Из глубины зала, из полумрака, вышли двое: Клаудия и ее спутник, некто, в ком я сразу признал, по крохам собрав женскую интуицию, Эдвана Дедье – Ошпаренного. За ними неспешно тянулась толпа тех бешеных, что втянули меня внутрь.

Я сорвался с места и на ходу, брюзжа слюной, закричал: «Где Клем? Девушка с куклой с вишневыми глазами! Кукла с глазами… Где Клем?»

Эдван окинул гостя взглядом с головы до пят, и я, в ответ, нахально уставился в его ключицу: всю шею уродливым узором покрывали шрамы от многочисленных ожогов. Он будто кичился этим, горделиво вздернув нос к верху. И нос, откровенно говоря, из-за своих нескромных размеров, привлекал больше всего внимания.

– Я здесь занимаюсь делами, между прочим, мой милый друг, – монотонно произнес Эдван.

– Вы кто такие? Что вам…

– Я? – удивляется. – Я – Эдван Дедье.

– Мне нужно поговорить с Клем. Девушка… она швырнула куклу…

– А ты запущен, мой милый друг, – Клаудия хихикает, зомби глазеют. – В плохом состоянии, совсем плох… – делает чрезмерно долгую, театральную, паузу… – Клем здесь нет. Ушла неделю тому назад. Как тебя зовут, мой милый друг?

– Рока. Рока от Рокамадур, – отвечаю скороговоркой, – Но, думаю, ты знаешь это…

– Рока! – хлопает в ладоши. – Рока, добро пожаловать домой!

С этими словами мне зарядили пощечину, от которой остался глубокий красный след. Я был, мягко говоря, в недоумении, твердо говоря – освирепел, жидко говоря – меня так не унижал никто и никогда. Отступив ближе к кукле: казалось очень важным не забыть ее, – я обернулся к двери – та уже была заперта, а вот зеленоглазую, сволочи, не тронули. И хорошо, что не тронули, значит еще есть шанс отыскать Клем и подарить ей… Я машинально поднял куклу с земли и прижал к груди, как-то неестественно изогнув свое тело.

Помню, Эдван пошел на меня, в своей плавной манере и, с таким же беспристрастным видом, осыпал жесточайшими ударами. Не желая обороняться, я держал куклу у груди: это действие имело прямо таки сакральное значение. Удар – белая комната; удар – армия кукол несет меня, как Гулливера, к дымящему вулкану; удар – казино и умалишенные; удар – Клем целует… это не память – это данности. Я выстоял все удары и только когда они прекратились, выждав еще и еще секунду, рухнул наземь без сознания. Думаю, что такого рапида 16 кинематограф еще не видел никогда: ох, как же медленно я падал! И все-же это падение, с чувством полнейшего забвения (Клем? Кто такая Клем?), во сто крат переплюнуло падение от ударов старухи. «Наш Иисус „иисусистее“ вашего – он страдал больше!» – как говорится в шутке.

Жизнь человека состоит из воспоминаний. Чем существенней личность, тем большее количество воспоминаний множится и роится у неё в голове. Пускай в голове Этого (без обобщений, только конкретика, конкретика!) человека образы прошлого и не являются достоверностью фотографической памяти, пускай вся его жизнь состоит из фантастических деталей воображаемых событий. Гиперболизированная реальность. Дар лишенных. Призрак той далекой жизни, которая граничит с выдумкой, но которая пронизывает все пласты Его существования: как стержень позволяющий балерине вертеться вокруг своей оси, став на носок, как шест для искушенных пьяниц, – они ведь тоже лишенные. Для человека неполноценного, в какой-либо из сфер жизни, воспоминания заменяются конкретными данностями, число которых во много крат превышает возможности памяти заурядного, целостного человека. Вспомните разговор с Иренео Фунесом 17 . Конкретный человек, о котором я говорю, – лишен цельного образа: он несчастен, он свиреп, он доверчив и от того более жесток к окружающим, чем кто-либо иной. Чем забота плохих матерей, которой они окружают своих детей, чем создатель к своему творению, чем робость, отлитая в акте отмщения. Я говорю о нем, о том, кто все помнит, о себе, – проведшем в Белой комнате, как на задворках Тартара, ничего из прошлого не забывая, долгие три года. Компанию мне составили куклы, обретшие имена, и та, что играла с моим воображением.

Мне 16 лет. Мы сидим на берегу реки и любуемся Фирой. Этот вечер был бирюзовым. Бирюзовый – цвет безмолвия.

– Мои родители не художники и не поэты… просто гости. – Клем мне говорит. – И я гостья в твоем мире. Но я тебя не брошу.

– Об этом никто не просит, чувствуй себя как дома! – Я говорю о том, что Никогда не брошу! – Я понял… наверное… я люблю тебя?

– Любовь – прошлое. Ты помни обо мне, даже тогда, когда я нахожусь рядом с тобой.

– Тебя сложно забыть…

– Почему?

– Ты – часть меня.

– Но кто я?

– Тебя зовут Клементина Доре. Тебе шестнадцать лет. Твои родители не художники и не поэты… думаю, что они врачи… можно будет потом спросить, они живут в Фире. А ты живешь со мной возле Фиры, в грязном, но чертовски романтичном сарае, – она смеется. – Мы занимаемся любовью на мешках с колокольчиками и у твоих стонов есть аккомпанемент. Звон молодости! Звон свободы! – она улыбается. – Ты не любишь готовить. У тебя нет образования, потому что твои родители в разъездах, или же потому, что им, как и тебе, плевать на образование. Ты спонтанна, ты лезешь ко мне в штаны в самые непредсказуемые моменты, – она краснеет, – ты любишь экспериментировать.