Ночной хищник
Шрифт:
— А чего не ответить? Шмель пошел на дело, а за этим велел присмотреть, не доверял ему, значит… Этот тем вечером со склада убрался и сюда забился, как крыса! Пересидеть хотел… Верняк, что он Шмеля на фуфло взял, больше некому.
— Ну что же, выводите задержанных, — пошел к трапу наверх Таболов. — Здесь терять время нечего.
По лицу генерал-майора Захарова, вошедшего в его кабинет, Таболов понял, что ласки от начальства ждать не. приходится.
— Докладывайте обстановку, — коротко предложил Захаров. Он не сел, не смотрел на подполковника, и тот стоял, как встал, старался излагать сжато.
— Обстановка сложная. Маркин-Гребенников скончался в результате острой сердечной недостаточности, усилия реаниматологов ни к чему не привели. Из двоих задержанных один нам хорошо знаком: рецидивист Хуснутдинов по кличке Алим. Он и его напарник действовали в качестве неусыпных охранников Маркина, — выпытывали местонахождение мехов, но не узнали ничего.
— И мы не знаем ничего! — вспылил генерал. — Где они? В чьих руках и находятся ли в городе, хотя бы… Я удивлен, подполковник Таболов! Завтра открытие аукциона, осталось менее суток, а вы держитесь так, будто вам все ясно. Надо работать быстро и брать подозреваемого Пионером…
— Прошу прощения, — упрямо нагнул голову Таболов. — Работать быстро это значит не торопясь и продуманно… Не торопясь и продуманно, Федор Васильевич! А нам пока нечего предъявить тому, о ком вы упомянули.
— Хм… Вашу неторопливость я уже отметил, — сказал Захаров. — А что намерены предпринять продуманно?
— Мы ждем связи с Пионером. Вся группа находится в готовности…
В объединении «Союзпушнина» заканчивался рабочий день.
В отделе рекламы Люся убрала стол, сидя перед раскрытой сумочкой, наводила последний лоск на лице.
— Салют! — приветствовал, заглянувший Шувалов. — А шеф уже исчез?
— Ага, еще до обеда… И сегодня уже не будет, не ждите.
— Я не ждать, мне позвонить надо… Можно от него?
— На здоровье. Прямой телефон — красный.
Войдя в кабинет Васина, прижав трубку плечом к уху и раз за разом прокручивая диск, Шувалов дотянулся свободной рукой до верхушки шкафа, из-под рулона ватмана извлек и положил в карман небольшой предмет.
— Занято и занято! — бросил трубку в сердцах. — Ну и мастерицы вы говорить!..
— Конец дня, все решаем, быть или не быть, — рассмеялась Люся. — Вы еще попытаетесь?
— Нет, пожалуй… Спасибо и — до завтра!
Сбежав по лестнице и выйдя из здания, скорым шагом дошел до стоянки. Сев за руль, открыл портфель, достал магнитофон и, подсоединив к нему извлеченный из кармана предмет, тронул машину с места. Затем нажал клавишу магнитофона.
«Я рад высокой оценке нашей деятельности, — говорил Васин, пока «Волга» перестраивалась в потоке машин. — Но сегодня не могу выполнить пожелание господина Эдстрёма. И завтра… Лучше всего это сделать через два дня».
Переводчица перевела и швед ответил тирадой.
«Но послезавтра — открытие, день хлопотливый… Господин Васин не забыл об этом? После открытия тоже будет много хлопот».
«Господин Васин обычно все помнит. Открытие еще не торги, у нас будет время встретиться. Это самое реальное…»
Впереди образовался затор, регулировщик, размахивая жезлом, пропускал машины.
«Ну что вы, рады быть полезными общему делу… Всего доброго! — пожелал Васин. — Люся, ушли они?»
«Ушли. Я забыла сказать… С обеда пришла, а у вас приятель сидел…»
Шувалов нажал на «стоп», магнитофон смолк.
«Волга» въехала в переулок.
Гомеопатическая поликлиника ничем не отличалась от обычных. Здесь тоже была регистратура, и регистраторша сидела в халате и шапочке.
— Лев Миронович? Он с завтрашнего дня в отпуске и сегодня не принимал, по-моему…
— Здесь он, — сказала позади нее другая женщина. — От заведующего шел, я видела. Но принимать не будет, не надейтесь. На втором этаже кабинет.
— Спасибо. — Шувалов взглянул на часы, пошел по лестнице.
…Лев Миронович Дарницкий, укрыв пол-лица за дымчатыми стеклами, походил на мафиозо из итальянского фильма. И жестом, разрушающим этот образ, выпятил ладошки навстречу вошедшему:
— Нет-нет, никакого приема! Я, по сути, уже на отдыхе… Вы застали случайно.
— И очень рад, что застал, Лев Миронович, — проникновенно сказал Шувалов. — Я друг Леонида, и разговор не терпит отлагательств.
— Ну, милый, ну, душечка, что я могу? — заерзал в кресле гомеопат. — Вы садитесь, садитесь, но у Катюши бабкин характер, и если она сказала, что ждет его в Пицунде, то ему ничего не остается, как говорить с ней там… Как вас зовут, я не расслышал?
— Виктор… Я, к сожалению, не мог приехать на дачу семнадцатого, был в Кишиневе. Леонид страшно мучается, а сейчас столько работы… Завтра открытие.
— Вот именно! Вот именно, вот именно и я тоже был молодым. А кто без греха? Я говорил это, говорил и продолжаю настаивать! — кипятился Лев Миронович. — Нельзя удержать водород в банке, мужчина — организм примитивный… Вы знаете, что завещала моя теща жене? Обращайся с ним, как с собакой: не серди, вовремя корми и обязательно отпускай погулять!
— Разумная женщина, — оценил Шувалов. — С тещей вам повезло.
— О-о! Это был кладезь… Но есть же предел! Нельзя, недопустимо, чудовищно вытворять такое на глазах будущей жены.
— Боюсь, что его оговорили. Слишком многие завидовали Лене, хотя он и шалопай.
— Шалопай? Завидовали? Оговорили?! — подпрыгнул Дарницкий возмущенно. — Я сам, слышите, сам видел, как он крался по дорожке к машине! И поставил ее специально вне участка, хитрец… Ну, милый, ну, солнышко, зачем в ночь помолвки позволять себе лишнее? Я отец, но я бы промолчал из мужской солидарности. — Лев Миронович трагически приложил руку ко лбу. Но ведь и Катя заметила, как он возвращался! У нее хватило такта не ввергать в неловкость гостей, а уж дальше она не стерпела…
— Ах, идиот! — возмутился Шувалов. — Вы хотите сказать, что тогда ночью он ездил к этой… Мне он ничего не объяснил! И я еще хлопочу за него!
— И прекрасно, и хлопочите, мы любим его, и все устроится! — Экспансивный гомеопат вскочил, обежав стол, заплясал перед Шуваловым. — Я рад, очень рад знакомству… У нас через два часа поезд, представьте. Прилетайте к нам с Леонидом! Море и фрукты — это очень целительно…
И пусть он осторожно обращается с газом, нам проводили местные умельцы, я не видел их трезвыми! Вы поняли меня, но вы поняли, как мы любим его? До свиданья, солнышко!