Чтение онлайн

Около магазина «Лебедь» Рыжов прищурился, и окликнул идущего чуть впереди и наискось от него мужичка.

— Сафонов, ну-ка постой!

Тот остановился. Это был невысокий, щуплого сложения мужичок, одетый в поношенную рубаху, старое трико и резиновые галоши на босу ногу. Его чуть раскосые глаза сейчас заплыли от многомесячной пьянки, и превратили в какого-то китайца. В руках его была бутылка с бледно-голубой жидкостью.

— Так, на денатурат уже перешел, Михаил? Молодец. Быстро ты доходишь до точки.

В свое время супруги Сафоновы произвели на свет восьмерых детей. Заниматься они этим начали еще при социализме. Тогда щедро платили за каждого ребенка, а Ольге так понравилось сидеть в послеродовом отпуске три года, что она начала рожать своих отпрысков как крольчиха. Ольга числилась во вредном цехе, так что ей, кроме денег, шел еще и стаж, позволявший уходить на пенсию в сорок пять лет. Мишка же работал на кирпичном заводе, на сортировке. По своей тяжести это место работы уступала только строителям египетских пирамид. Стоя на только что вытащенных из печи огненных вагонетках он под открытым небом, в любую погоду, разбирал кирпичи из специально сложенных кубов, на поддоны. Особенно им доставалось в жару, ибо кроме жара небесного, веяло жаром и с бетонных платформ, на которых обжигали кирпичи. Работать приходилось в кирзачах, вся остальная обувь просто не выносила подобных условий, и расклеивалась. В отличие от своего щуплого мужа эта дородная баба практически ни дня не работала. Она так подгадывала рождение очередного своего ребенка, что практически тут же после завершения послеродового отпуска, уходила сразу в декретный. Так что зарабатывать деньги приходилось Мишке. После пятого ребенка он на коленях умолял жену сделать перевязку труб, но та, несмотря на противодействие мужа, продолжала их рожать, ведь натура брала свое, и хотя бы раз в полгода, но Мишка исполнял свои супружеские обязанности. Когда у них умер шестой ребенок, девочка, Мишка на радостях ушел в запой. Потом она родила еще двоих, это уже в наше, капиталистическое время, когда жить стало трудно. Ну, а с год назад Мишка, совсем неожиданно бросил свою каторжную работу, и ушел в непрекращающийся до сих пор запой. Ольга быстренько сдала детей в приют, и исчезла из города в неизвестном направлении.

— По чем он сейчас? — спросил Рыжов, кивая на денатурат.

— Шестнадцать, — прохрипел Мишка.

— Все так же. А «паленка» — двадцать два?

— Да.

— Ясно, экономия превыше всего. И куда ты бежишь? У тебя дом же в другой стороне?

— Я к Толику.

— К какому Толику? У меня этих Толиков на участке десятков шесть.

— Арчибасову.

— А, вот ты с кем схлестнулся! Ну, пошли, мне как раз по пути.

Толик Арчибасов был колоритнейшей личностью. Простой, как песня, норильский горняк, отбарабанивший двадцать два года за полярным кругом. Однажды, году на десятом своей полярной эпопеи, ему не повезло, он попал в завал, получил двадцать шесть переломов, три недели был в коме, временно потерял зрение, но выздоровел, и продолжал работать. А потом у него начались проблемы с ногами. Сначала была адская, острая боль, такая, что он не мог ходить. Оказалось, что все дело было с одним из его изломанных позвонков. В Железногорске ему сделали операцию, но неудачно. Через пару лет правая нога начала гнить, пришлось ее отрезать по самое бедро. Затем начал гнить и вторая нога, неизбежно обрекая его на полную статичность жизни.

Жена бросила Арчибасова еще в Норильске, как только тот заболел. Так что Толик жил с престарелой матерью в небольшом, частном домике. Еще из переулка они увидели, что тетя Поля копается в огороде, и Сафонов осторожно, чтобы не звякнула щеколда, открыл калитку, и как тень проскользнул в глубь ограды. Рыжов усмехнулся, но последовал за ним так же на цыпочках.

В небольшой комнате, на диване, сидел двухметровый гигант с львиной гривой зачесанных назад волос. Широкий высокий лоб, со старым, уродливым шрамом, правильные черты лица, круглые, слегка навыкате глаза, очки, умный вид, с которым он ковырялся в будильнике. Профессор, да и только! На самом деле, Толик был прост как песня, и у него было три вида помыслов: как бы выпить, еще он любил ремонтировать часы, и смотреть по телевизору все мыслимые викторины.

— Ну, что, принес, Мишка, — спросил хозяин, не отрывая глаз от потрохов будильника. Сафонов буркнул что-то невразумительное, а участковый поздоровался во весь голос.

— Как поживаете, Анатолий Дмитриевич? — спросил он. Тот резко вкинул голову, и, обрадовано засмеялся.

— О, Иван Михайлович пожаловал! Давненько вас не было у нас.

Он отложил в сторону свой будильник, и протянул участковому свою руку, которую начитанный Рыжов каждый раз невольно по старинке называл «дланью». Такую руку в городе Рыжов видел разве что еще у Паши Зудова, так же «ребенка» немаленького роста и комплекции. Кроме гангрены Толик страдал от недостатка общения, и был рад каждому новому собеседнику.

— Присаживайтесь, господин участковый. Как поживаете?

— Да, что наши дела, по сравнению с вашими? Как дела, Дмитрич? — Рыжов кивнул в сторону единственной ноги инвалида, расположенной горизонтально, на диване, и прикрытую одеялом.

— Да, что с ней будет, не приживет уже. Мерзнет, собака. В такую жару, и мерзнет. Кровь не поступает.

Он откинул одеяло, и Рыжов с содрогание души увидел одну из самых неприятных картин в своей жизни. Стопа ноги Толика была неприятно черного цвета, сгущающегося по мере продвижения к краю организма. Вместо ногтя большого пальца вообще зияла черная дыра с какими-то лохмотьями. Кроме того, сразу резко усилился неприятный запах разлагающейся плоти. Рыжов повидал на своем веку много и убитых, и раненых, резаных, и избитых. Попадались вообще жуткие трупы, разложившиеся до потери человеческого облика. Но это зрелище было гораздо страшней, человек гнил буквально заживо.

— Ноготь вчера содрал, — сообщил инвалид. — А зачем он нужен, если уже отмер. Только мешает носки одевать. Кровища хлестала! Думал не остановлю.

Тут он заметил, что Сафонов уже открыл бутылку, и собирается налить в стакан денатурат.

— Э-э! Ты чего делаешь!? — возмутился он. — Дай сюда!

Он отобрал у Мишки бутылку, отлил половину синюшной жидкости в пустую бутылку, по ходу поясняя участковому назначение всех процедур, а так же историю их познания.

— Как у нас в начале девяностых завезли в Норильск этот импортный спирт, «Ройял»…

— Рояль? — подал голос оживившийся Мишка.

— Точно, — согласился Анатолий, — его у нас тоже все звали Роялем! Так, вот, народ начал травиться. И тогда, по Норильскому телевиденью начали показывать для нас, алкашей, просветительскую передачу. Сидят три хрена, ну, как мы сейчас с вами, и делают так.

Он, зажав горлышко одной бутылки большим пальцем, хорошо потряс ее, а потом, щелкнув зажигалкой, поднес ее к горлышку, одновременно открыв палец. Голубоватое пламя с коротким, внушительным рыком, ударило чуть ли не на целый метр.

— Эх, ты! Это ж надо! — рассмеялся Рыжов. — Красиво. Что это было?

— Так отжигаются сивушные масла. Но там, в той передаче, все было еще эффектней. Они перед этим свет выключали. И потом в темноте такой факел пламени! Затем мы заливаем полученный продукт кипяченой водой. Обязательно кипяченой! Теперь потрогай ее.

Рыжов потрогал бутылку. Она была, чуть ли не горячей.

— Вот, теперь идет окончательная реакция. Чуть постоит, и можно пить.

— Хитроумный ты мужик, Анатолий Дмитриевич, — признался Рыжов. — С квартирой то дело никак не продвигается?

Нет! Какая квартира, в дом инвалидов бы попасть, пока мать не умерла.

Получение какого либо благоустроенного жилья для инвалида принимало решающее значение. Скоро ему надо было ложиться на операцию, отрезать вторую ногу. Если с одной он еще как-то бултыхался по дому, то после этого становился совсем беспомощным.

Рыжов посмотрел на столик перед инвалидом, и спросил.

— Слушай, тебе никто в последнее время часы не приносил ремонтировать, «Роллекс», золотые.

— Приносили, а как же.

— Что, настоящие? — Рыжов даже подумал уже: "Вот удача!"

— Да, какие там настоящие! — махнул своей дланью часовщик. — Китайская паковка, одноразовое говно. Соседка нашла на даче, видать воришки потеряли, там шпенек сломался, они с ремешка и слетели.

— А, нет, а то настоящий «Роллекс», золотые, с именной, как это назывпается, все время из башки выскакивает. Ну, когда там буквами имя и фамилия владельца?

— Монограмма, — подсказал Толик, — хитрая штука.

— Да, с монограммой. Стоят они, говорят, две тысячи баксов.