Ночной разговор
Шрифт:
– Передумали быть поэтом?
– Передумал, потому что не желал быть посредственностью. А тут ещё и ревновать стал Татьяну, пошло и мучительно. Она-то давно там была своей, а я так и сидел в тени.
– Вам не понравилось ревновать? – не смог удержаться Елизарий, – вы же говорили, что без страстей жизнь становится скучной.
Миронов упрямо поджал губы.
– Так, по крайней мере, я считал раньше… – Иван Сергеевич замолчал, углубив взгляд внутрь себя, потом очнулся и продолжил: – но ревность – это ужасное чувство.
– Вы правы. Зависть и ревность принадлежат к тем страстям, которые и малейшего удовольствия не приносят, а только одно мучение.
– Может быть… Наверное, поэтому, уезжая в Москву, я почувствовал себя почти счастливым. Со мной в Москву поехала и Татьяна. Мы сразу обвенчались. Молодость торопится… Да-с… Вскоре я пожалел о таком поспешном решении – в моей квартире стало неуютно и неспокойно. Раньше я ни перед кем не отчитывался, а теперь был вынужден считаться с женщиной, которая всё больше раскрывалась и удивляла меня своими новыми качествами. Её утончённость превратилась в истерики, умные мысли о поэзии уже казались фальшивыми и словно подслушанными у кого-то. Её безделье заполнялось походами по магазинам, и моя квартира превратилась в склад ненужных вещей. Я надеялся, что у нас будут дети, чтобы хоть как-то оправдать этот брак, однако дети не появлялись, и я всё больше отдалялся от неё. Чтобы не сидеть дома, я выступил несколько раз с лекциями по философии в рабочей школе и в гимназии. Меня стали приглашать ещё и ещё, и в скором времени я уже имел большую популярность как лектор.
– Я смотрю, вы просто идеальный человек. Жаль только, что вам не повезло с женой.
– Можете смеяться, сколько хотите, – Миронов откинул голову назад, поправляя пятернёй волосы, и повторил с нажимом: – да, я считаю, что мне не повезло. Конечно, Татьяна была не самым худшим образцом человеческой природы: стройная, высокая, руки с длинными пальцами, горделиво посаженная голова с белокурыми волосами. Стоило выйти с ней в свет, как я тут же слышал завистливые вздохи – мол, как мне повезло. Но дома начинались заламывания рук, её грудной голос постепенно повышался до визга, и мечтательные, ещё час назад томные, глаза метали в меня молнии. В конце концов, я предложил развод, и она согласилась.
– Согласилась? Так просто?
– Нет, не просто… Я уехал в поместье, где прожил всё лето. А потом получил от неё письмо, что она уезжает к матери в Саратов и надеется, что я приеду к ней. Но… я не приехал. У меня уже был роман с другой женщиной.
– Быстро вы…
– Это получилось неожиданно. Просто женщина, вернее, девушка, была полной противоположностью моей жене. Мне было с ней спокойно и хорошо…
– А зачем вы мне всё это рассказываете? Страстей в вашей жизни было предостаточно, то есть вы проживали жизнь так, как мечтали.
– Подождите, батюшка, все эти страсти были какие-то не такие… Вместо страстной любви, я получил полную скандалов семейную жизнь… Нет, счастья там не было.
– А с другой женщиной?
Миронов задумался.
– Пожалуй, там я был счастлив, но опять-таки мне это счастье казалось каким-то не таким – неярким что ли… Было тихо, мирно на душе, но не было эмоционального подъёма.
– И что же дальше? Чем закончился ваш брак с Татьяной?
– Моя жена утонула.
Отец Елизарий крякнул от неожиданности.
– Как же это?
– Я до сих пор не знаю, – еле слышно произнёс Иван Сергеевич, потом сжал губы и снова посмотрел на руки, – я даже не был на её похоронах…
– Вам не сообщили?
– Сообщили, но меня не было в то время в Москве… Дело не в этом, батюшка, а в том, что… незадолго до смерти Татьяна прислала письмо из Саратова, а я… не распечатал его. В этом, пожалуй, раскаиваюсь больше всего.
– Отчего же вы не стали читать его?
– Думал, что она опять будет звать меня к себе… Потом уж, после её смерти, раскрыл… так и было. Но всё-таки она была умной женщиной и понимала, что вряд ли я приеду, поэтому письмо получилось прощальным. Да, именно прощальным – в конце она написала, что прощает меня. До сих пор я так и не выяснил: не утопилась ли она намеренно?
– А что родственники говорят?
– Родственники ничего не говорят. Мать её лежит без движения и не разговаривает, а вообще-то… со мной никто и не хотел особо разговаривать. Я их понимаю. В общем, так я до сих пор и не знаю, почему она утонула. Поговаривают, что из-за дождей течение было сильным в тот год. Однако совесть меня мучает всё равно.
– И что же вы сейчас думаете делать?
– Я снова надумал жениться, – в упор глядя на Елизария ответил Миронов.
Они оба вздрогнули от хриплого голоса кукушки, возвещающей девять часов вечера, и одновременно услышали чьи-то тяжёлые шаги на крыльце.
Глава вторая
Кто-то властно постучал в дверь и сразу зашёл в сени.
– Войдите, – крикнул священник, – а-а, Поликарп Петрович, за какой надобностью в столь позднее время? Неужто случилось что?
Тяжёлым шагом в горницу зашёл полицмейстер. Он снял мокрую фуражку и благочестиво перекрестился на красный угол.
– Здравствуйте, отец Елизарий… А вы кто, позвольте полюбопытствовать? – низким голосом поинтересовался полный полицейский, в заляпанном грязью мундире.
– Миронов Иван Сергеевич… Вы, ваша милость, тоже падали, я смотрю? – немного насмешливо спросил Миронов. Полицмейстер оглядел мундир.
– Не падал, но грязь из-под копыт вся на меня летела… Угораздило меня погнаться за этим лесовиком, – проворчал он, присаживаясь на скамейку возле стола, – вы уж, батюшка, не серчайте за поздний визит… Смотрю, наливочку распечатали? – Елизарий только улыбнулся в ответ и налил рюмочку полицмейстеру, – вишь какой случай, господа, делал объезд и вдруг встретил возле кладбища одного беглого. Погнался за ним, но в самый ливень попал… За стеной дождя стало ничего не видно, а этот подлец как в воду канул, простите за каламбур…
– Уж не моего ли слугу Прохора вы имеете в виду? Такой нечёсаный, с торчащими космами из-под фуражки.
– О, так это ваш слуга? Откуда он у вас появился?
Миронов пожал плечами.
– Из Москвы со мной приехал. Неужто он беглый?
– Беглый, – кивнул толстым подбородком полицмейстер. – Кстати, как вы познакомились с ним?
– Обыкновенно… Ехал я как-то из ресторана, – Миронов замялся, – изрядно выпивши, если честно, и не мог самостоятельно выбраться из коляски. А мужик-кучер не поленился меня дотащить до квартиры. Я ему деньги сунул и спрашиваю: хочешь, мол, работать у меня? Он согласился. Утром-то я глянул и чуть со страху не помер – думал, что ночной кошмар, с лохматым лешим, теперь меня наяву преследовать будет. Оказалось, что и не сон это был… Уж кто он, откуда, как-то не интересовался. Если бы не его вид косматый, то всем он меня устраивал: немногословный, много не воровал, да и не подводил меня до сих пор. А сегодня, как закончил я убирать могилки родных-то, глядь, а Прохора вместе с коляской-то и нет. Вот оно что, оказывается, от вас он убегал, Поликарп Петрович. А вы уверены, что Прохор тот самый беглый?
– Второго такого нет, господин Миронов… Всё-таки мне непонятно, как вы могли принять его на службу? Больно вид у него страшенный.
– Вы знаете, Поликарп Петрович, я по возвращении из-за границы столько уже удивительных людей встретил, что мой беглый Прохор совсем не выглядит необычным.
– Любопытно послушать, кого же вы ещё встретили, – прохрипел полицейский, смачно откусывая сахарок и прихлёбывая горячий чай, заботливо налитый священником.
– Что ж, подивитесь со мной, господа… – Миронов заходил по комнате и ровным низким голосом привычно стал рассказывать: – в первые же дни по приезде в ресторане я познакомился с бывшим дьяконом, мечтающим о карьере артиста. Хвастался он, что сам Шаляпин его прослушал. Мол, голос у него шаляпинский, силищи непомерной и от природы поставленный. Я и спрашиваю: