Чтение онлайн

– Когда увидела, как ты уходишь, подумала, что все кончено.

– Я тебя сильно ударил?

– Не знаю. Когда я увидела, как ты уходишь… решила, что все кончено.

– Но потом же увидела, что я иду к тебе.

– Да. И даже не поверила.

Она машинально попыталась немного навести порядок у себя во внешности. Достала зеркальце, помаду и подвела губы.

– Но я это ради тебя сделала, Робер. Клянусь тебе, что я ради тебя это сделала…

– Мерси.

– Иной раз случалось это ради нескольких обедов делать или чтобы хозяйке что-нибудь кинуть, а сейчас я обошла впустую все эти дыры и не нашла ни сантима, и подумала о том, как ты сидишь там у входа с разбитой головой, и сказала себе, что нельзя не сделать это для тебя, ты ведь ждешь…

– Ладно. Прекрати.

– Боже, Робер, не вскипай опять. Попытайся меня понять. Для меня это давно уже не больше, чем краткая гнусность, и я лгала тебе, когда рассказывала, что заключаю только долгосрочные сделки с богатыми стариками, лгала тебе, потому что это у меня давно в прошлом и у меня уже не та внешность, чтоб меня богатые старики покупали, а я живу, как могу, и если еще не выставила себя на тротуар, то только потому, что много повидала и знаю, что непременно стану добычей сутенёров. Я конченная, Робер, конченная окончательно и до конца, и…

Она снова расплакалась, на этот раз сдавленно, лишь тихо всхлипывая.

– …и я совсем одна – я всегда была одна, еще с тех времен в Эксе – всегда одна и всегда без мужчины при таком количестве мужчин, и всегда ждала, что случится чудо, но чудес не случалось, не происходило никаких чудес, а ты пришел так поздно, когда все уже кончено, чтобы найти одни лохмотья, на которых только имя и осталось…

– Успокойся, – тихо сказал Робер. – Ну же, успокойся. Сначала тебе надо успокоиться. После поговорим. И хватит нам здесь стоять. Пойдем.

– Куда?

– Посмотрим. Главное, пойдем.

– Я не дойду до Марны, Робер. На этих каблуках…

Потом нагнулась, сняла с себя туфли и взяла в руку.

– Хорошо, пойдем.

Они шли больше часа, изможденные и молчаливые, по длинным пустым ночным бульварам, потом по темным аллеям леса Венсен, потом по обочине извивающегося по холму шоссе, и сейчас, поднявшись на высоту, остановились перевести дух.

Светало. Черная синь неба светлела, и сияние города – грязно-красноватое – едва мерцало далеко с той стороны темной линии леса.

– Дай мне в конце концов эту легендарную последнюю сигарету, – сказал Робер, садясь в яму у дороги. Марианна села рядом с ним, открыла сумку и достала немного помятую папиросу.

– Разделим пополам, – предложил Робер.

– Не говори глупостей: это значит выбросить два окурка. Кури и оставь мне немножко.

– Станем курить по очереди, – решил Робер.

– Так будет честнее всего.

Он закурил и жадно вдохнул дым, потом, еще не выдохнув до конца, вдохнул второй раз и подал сигарету Марианне. Марианна сделала одну затяжку и вернула ему.

– Милостыни не прошу, – проворчал Робер. – Будем курить поровну.

– Ты как ребенок, – сказала Марианна. – Совсем как ребенок. Ребенок с сердитым взглядом и морщинами под глазами.

– И в красной шапке. Маленькая Красная Шапочка, как тебе? Только не воображай себе, что ты страшно мудрой стала. Мудрость и ты, это, знаешь, не синонимы.

– Ладно, это ты мудрый.

– Нет, я тебе серьезно говорю. Ты с тех еще пор одни глупости вытворяла, причем с убеждением, что ты страшно практична.

– Например?

– Например, вся эта твоя история с Филиппом. Если, конечно, то, что ты не была в него влюбена, опять не одна из твоих выдумок.

– Я не лгу тебе, Робер.

– С каких пор? Пять минут или один час?

– Ты невозможен. Ты и правда как ребенок, только упрямый и жестокий – которому непременно надо сломать игрушку, чтобы посмотреть, что у нее внутри.

– А ты, мудрая и опытная, должна понять, что ты для меня не игрушка и никогда ей не была, и, хоть ты и привыкла, чтобы тебя считали игрушкой, пора тебе уже усвоить, что я, может быть, единственный дурак, который воспринимает тебя как что-то другое, и, возможно, это и правда – самая большая моя глупость, но это так, и пойми это раз и навсегда.

– Я знаю. И потому обманула тебя – не обманула, а скрыла – потому что боялась, что ты погнушаешься и бросишь меня даже сейчас, даже в эту ночь, когда и сам в том же грязном белье и у тебя нет большого выбора.

– Ты спокон веку мне лжешь. Еще с тех пор, когда сказала «нет», потому что жить, мол, не можешь без Филиппа.

– Я не лгала тебе. Я лгала себе самой, потому что правда так думала. Он был забавнее тебя, этот Филипп, и я думала, что рядом с ним мне будет веселее…

– И питаться будешь лучше…

– Бессовестный. Но пусть и так. И питаться буду лучше, и одеваться лучше, и всю жизнь мне будет хорошо как его жене. И только когда мы расстались и ты уже давно уехал, я поняла, что ты был мне дороже.

– Опять начинаешь.

– Я не заставляю тебя верить. Я это поняла и не буду тебе рассказывать, что пережила трагедию и всякое такое, потому что жизнь моя пошла не по тому пути, и что я была достаточно свободна, чтоб прожить трагедии, но я много раз о тебе вспоминала и думала: почему не случится так, чтоб мы встретились когда-нибудь? А когда, в конце концов, мы встретились после стольких лет – боже мой, после стольких многих лет – ты подошел в самый неподходящий момент, потому что я создала одну продолжительную связь, и это была моя последняя надежда выплыть, и после того, как я поняла, что он мошенник, я каждый вечер говорила: хоть бы снова пришел Робер, хоть бы снова показался хоть на час.

– Я сейчас расплáчусь, – сказал Робер. – Бросаешь меня и ради Филиппа, и ради всякого старика, но все же я остаюсь тебе милее всех. Я правда сейчас расплáчусь.

Она не ответила. Только промолвила словно самой себе:

– Ни ради кого бы я тебя не бросила, если бы не было уже так поздно.

– А почему ты оставила Филиппа? – спросил Робер, словно не слыша.

– Это он меня оставил. Впрочем, не знаю, как тебе описать….

– По возможности – как было.

– Запутанно было. Он никогда не обещал на мне жениться, но все между нами шло так, словно женитьба – это подробность, которая разумеется сама собой. Пока однажды не выяснилось, что подробность эту Филипп ненавидит смертельной ненавистью. «Для меня это значит – конец любви и жизни, и всего, – сказал он мне. – Лучше в гроб лечь.» И поскольку в гроб он ложиться не собирался, и поскольку у меня-то не было намерения целую вечность с ним таскаться и чтоб обо мне по всему городу болтали, я ему заявила, что оставляю его…