Чтение онлайн

– Зря они это сделали, – сказала мать, – снайпер, конечно, прицельнее, но дали залп из противодраконового, чтобы наверняка, и на восточной трибуне осталось пять из девяти секторов. В середине всё сплавилось в чёрный круг диаметром десять метров; подальше от центра, как поваленные деревья, валялись трупы с опалёнными лицами и сгоревшими волосами. Сотни убитых и раненых.

Нашу шеренгу разметало, но мы встали и продолжили проход по стадиону, ни одна не бросила флаг, мы дрожащими руками продолжали махать в лад, не сбиваясь с ритма, – сказала мама. – И даже улыбались, – добавила она, как всегда покривив губы.

Моя мать, можно сказать, легко отделалась – несколько царапин и подвёрнутая лодыжка, а ещё агорафобия, такая сильная, что передалась мне по наследству. И цвет метки, жёлтая, ниже моей, теперешней.

– А почему повысили тебе? – спросила я.

– Все, кто получил травмы, были взяты на контроль, – сказала она печально и по привычке потёрла седьмой шейный позвонок.

Я росла под этой тенью: «одна сволочь в электричке говорила» или что-то в этом духе перед тем, как рассказать какую-то новость или анекдот, за который могли бы посадить. Но если бы не тот случай на стадионе, то я могла бы вообще не появиться на свет! Мама рассталась с подружками и поковыляла на автобус, тогда-то к ней и подошёл худой высокий парень:

– Девушка, давайте я вас провожу!

Моему будущему папе было не по пути, а значит, до патруля он не успел бы вернуться домой, и мама с бабушкой оставили его ночевать. А потом появилась я. У мамы жёлтая метка, у папы тоже – в таких случаях младенцу давали салатовую, на понижение уровня угрозы, вроде небольшого аванса. Как говорили тогда, сын за отца не отвечает, в моём случае – дочь за мать. В нашей небесной стране код ставится сразу в роддоме – голубой (если ты, конечно, не отпрыск диссидента – они-то сразу получают жёлтый). Если отец или мать сидели, то оранжевый – тогда в детском саду и школе никто не решается дружить с таким ребёнком. Каждый проступок стоит от десяти до пятидесяти баллов, а переход цвета происходит, когда число штрафных баллов перевалит за тысячу.

Так и живём. За время социальной жизни: детсад, школа, институт – у меня как раз набежала тысяча, и я прошла процедуру изменения цвета. Это не больно, только неприятно: было жёлтое, такое многообещающее облачко, а теперь оранжевое – наглядное свидетельство приближающегося конца. Да плевать – жить в такой стране и хвататься за жизнь как-то отвыкаешь и становится всё равно, когда тебя или ты кого-то. Иногда твои цели становятся важнее жизни. Твоей или чужой.

А Кёртис, когда дезертировал, получил сразу две тысячи, и с прежними баллами у него зашкалило за красный цвет. Мне тогда пришлось, как его заместителю, заканчивать рейд за него. Он – такой большой и сильный, высокий, мускулистый – сломался на первой же деревне. Это было как раз здесь, десять лет назад.

Эти места мы прошли вчера и теперь забираемся ещё выше в горы.

Наконец мы вышли на уступ, где проведём ночь. Если бы не запах драконьего дерьма, то обстановка была бы вполне романтичная. Кёртис уже не дуется на меня. Посматривает искоса. Я делаю вид, что не замечаю его взглядов. Не хочу смущать его. Он рассказывает мне о правилах в приюте преступников, как они себя называют.

– Ты, главное, там смотри, делай как все, – говорит он.

Это я и сама бы догадалась, умник! Но молчу. Сосредоточенно жую сушёные яблоки. Еду нести сюда тяжело. Поэтому Кёртис сказал мне купить сушёных яблок. Я взяла на себя и на него. Дольки тонкие и лёгкие. Положишь её на язык, и она постепенно набирает влагу. Становится мягкой, чуть скользкой. Теперь её можно разжевать медленно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Кёртис знает, где набрать воды. Родник под крышей, понятно от чего – от драконьего дерьма. Кёртис наливает мне в кружку воды, и мы чокаемся с ним без тоста, хотя – какой тост, мы же пьём воду! Он знает, зачем я здесь, и понимающе смотрит на мой рюкзак.

– Тебе выделят бочку.

– Мне одной?

– Конечно одной.

Я киваю.

– Всё делать должна ты сама.

Я опять киваю: понятно, что сама, кто ж за меня будет делать!

– Уксус будешь менять раз в неделю. Внизу бочки вынешь затычку, спустишь отработанный и выплеснешь на болота. «А, понятно, – подумала я, – почему болота внизу и насекомых полно – там ведь как накрытый стол для них. Особенно много падальщиков. Пир. Шведский стол. И кислый запах. Как будто на овощебазе, в цехе квашения капусты». Наш разговор не портит нам аппетита, и нас не посадят за него. На равнине нас бы сразу забрали. Но там, в долине, мы не стали бы обсуждать такие вопросы.

Молчим. Это меня как раз не тяготит. Я могу молчать. В основном всё происходит у меня в голове.

Здесь холодно. Но костёр зажигать нельзя, потому что ночью у драконов самый гон. Если развести на плато костёр, то они слетятся как бабочки на свечу. А так они летают, шелестя крыльями, мимо нас в темноте. Мы с Кёртисом смотрим на них, прислонившись к каменной груди горы.

Два огромных самца разогнали молодых, и те прилепились к уступам пониже нашего и наблюдают, как и мы, за исходом поединка. Матёрые сражались за самку. Она, толстая вонючая сука, трепыхая крыльями, кокетливо болталась в воздухе, распространяя вокруг соблазнительный запах (для них, конечно). Неповоротливые самцы сшиблись в воздухе. Который помоложе, с синими пятнами на спине, упал к подножию горы. Самка полетела за победителем, они устроились повыше и всю ночь не давали нам спать: приходилось слушать томное уханье. Гулили приблизительно как голуби – огромные, гигантские, колоссальные вонючие голуби – бились крыльями, потом полчаса тишины и по новой, и так всю эту страстную, благоухающую помётом ночь.

Мы с Кёртисом потеснее прижались друг к другу для тепла, не испытывая никаких нежных чувств. Когда обстоятельства вынуждают двоих приближаться друг к другу, то после этого они или становятся хорошими товарищами или больше не хотят друг друга видеть. Иногда сцепишься с кем-нибудь сильно, до крови, выяснишь границы, откроешь своё сердце – и после хорошей драки вы становитесь близкими друзьями, а бывает, поговоришь откровенно с лучшей подругой и на другой день вы враги. У нас с Кёртисом особый случай. Мы никогда с ним больше не будем друзьями, но если будет надо, то мы отдадим друг за друга жизнь, я так думаю. Я инстинктивно пощупала воротник блузки – на месте ли маячок. Кёртис смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Надеюсь, он не заметил моего невольного жеста.

Тогда, десять лет назад, болота у подножия не было, потому что никто не сливал вёдрами отработанный уксус. Десять лет назад наш отряд «отдачи долгов» прочесал деревеньку на предмет запрещенных биологических материалов. Мы тогда выгребли около тонны. Всё подлежит сожжению. Мы сложили материал, перемежая его досками, деревенские уселись вокруг костра с такими лицами, будто они нас не видят. Будто мы неодушевлённая сила природы вроде грозы или урагана. Кёртис картинно поднял огнемёт и зажёг костёр.

Мы были юны, зомбированы, мы скандировали: «Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём!» Деревенские не двигались с места. По загорелым щекам пробегали красные отсветы костра. Как будто тени предков, поднимаясь вверх, ласкали, целовали родные лица. Мы громко выкрикивали слоган и хлопали в ладоши. Мы чувствовали единение друг с другом, свою правоту, правильность нашей тяжёлой, но такой нужной работы, мы были воодушевлены. Мы кричали всё громче, всё дружнее, всё возвышенней. По отдельности люди никто, все вместе – мы сила: «Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём! Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём! Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём!» Искры снопами, иногда фонтанами беззвучно летели, как мелкие мотыльки, в небо, кружили над нами, над огромным костром. Доски, прогретые пламенем, подымающимся снизу, вспыхивали ослепительно-белым, обваливались с треском, падали, поднимая в воздух облака искр и тонкого, пахнущего смолами, чем-то горьким и чем-то похожим на съестное дыма.

Деревенские впали в транс, как и мы, впрочем. Они сидели полукругом вокруг огня, за ними стояли мы. Мы охрипли. Отбили ладони. Опалили брови. В сердце пусто. Костёр ровно гудел. Встала старуха и, как подрубленное дерево, упала в огонь. За ней ещё одна. Ещё и ещё. Мы окаменели. Кёртис крикнул:

– Держите их!

Мы схватились за руки и попытались, как рыболовной сетью, сдержать остальных, но они ныряли в крупную ячею наших рук. Тогда мы, чтобы сохранить хоть кого-то, обняли первых попавшихся деревенских, чтобы удержать их. Мне попался мальчик лет шестнадцати. Я схватила его, обняла. Он тащил меня, как нарост на своём теле, волочил, как сломанную ногу, – мне удалось повалить его за четыре шага от огня. Трещали волосы на голове; я обняла парня, прижалась грудью, обхватила бёдрами, а руками изо всех сил вцепилась в траву, пригвоздила его к земле. Я слышала, как кто-то ровно воет охрипшим голосом – заткнись наконец! Да это же я вою! Я держала парня, пока не погас огонь.