Чтение онлайн

— Ну же, Кэролайн! Ты была такой сильной — просто молодчиной, но теперь ты можешь расслабиться. Притви Чанд, — она сморгнула и отвернула голову, — да, я убил его. И этого мерзкого юнца, которого подослали, чтобы разделаться со мной. Остался только Пиру, а все остальные умрут от холеры. Господь на нашей стороне, дорогая. Беспокоиться не о чем.

Он никогда не видел, чтобы она плакала. Слезы текли по ее щекам; она все еще сидела, отвернувшись, так что он видел только очертание щеки. Сари мятыми складками лежало у нее на плечах; волосы, тусклые и безжизненные, в беспорядке спадали на шею.

Этого он не мог вынести, такой одинокой и покинутой она выглядела. Он осторожно обнял ее одной рукой и попытался успокоить:

— Не плачь, не надо, все будет хорошо.

Когда он обнял ее, она задрожала. Потом он почувствовал, как ее мускулы напряглись и дрожь унялась. Он подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо:

— Родни, ты понимаешь, что ты не в себе? Ты знаешь, что когда ты смотришь на людей, глаза у тебя делаются, как у девана? Порой даже тогда, когда ты смотришь на меня или миссис Хэтч. На всех, кроме Робина, а не то бы я уже давно тебя застрелила.

Она говорила с нескрываемой болью, но голос оставался твердым и уверенным.

— Ты знаешь это, верно? Тебе мерещатся убийства и заговоры там, где есть только дружеская помощь. Никто тебя не винит — я и сама какое-то время так чувствовала. Но это все твои фантазии, верно?

Он убрал руку и опустил голову. Ее им тоже удалось обмануть. Но он спасет их всех, чтобы они не говорили. Пока же придется ей потакать. Он удивленно раскрыл глаза и сказал, тщательно выговаривая слова:

— Послушай, Кэролайн, это же смешно. Ты и сама понимаешь — все они предатели, все до единого. Ты просто не хочешь, чтобы я волновался. Но теперь это у тебя переутомление, а не у меня.

Она положила руку на его запястье.

— Родни, не надо! Все в деревне знают, что ты убил этого несчастного юношу. Собаки разыскали его тело уже на следующий день. Он — сын вдовы, но она просила старосту не наказывать тебя, и даже не говорить с тобой об этом, потому что боги наслали на тебя такие бедствия, что ты за себя не отвечаешь.

Он сжал винтовку и уставился в покрытые дымкой заросли. Почему медлят загонщики? Почему в ее голосе такая мука? Почему она говорит так тихо?

— Вся деревня из-за нас рискует жизнью — каждый мужчина, каждая женщина, каждый день. Им самим не хватает еды, но они кормят нас. А ведь любой из них мог бы разбогатеть до конца дней, рассказав девану или сипаям, где мы прячемся. Ради нас Пиру оставил свою землю и свой дом. Ситапара рисковала пыткой, а ты хотел ее убить. Я знаю, что хотел, тогда, в повозке. Притви Чанд был твоим другом. Что он рассказал тебе прежде, чем ты его убил? Родни, ты очень сильный человек, но ничто не заменит умения сострадать. Стань еще сильнее, пойми, что в мире остались и любовь, и милосердие, и…

Вокруг раскачивались и падали ветки тика. Надо сбить ее с ног, и увести силой. Он посмотрел ей в лицо настороженным взглядом, готовясь нанести удар. Темно-серые… Темно-серые как гранит, глубокие, как море, сиющие глаза, а под морем — камень. Он не мог тронуть ее, пока ее глаза открыты.

Сегодня после заката надо уходить. Повозка будет ждать у ручья, а деревня замрет, зачарованная смертью. Она слишком близка к Богу, чтобы судить о людской греховности; Его Свет ослепляет ее. Он один может ее спасти, а он не достоин ее коснуться.

У его ног лежала винтовка. Дерево приклада отсвечивало на солнце, а кончик штыка зарылся в листву. В джунглях протрубил олень; и снова, и снова. Чистые звуки эхом раскатились под сводами деревьев. Серый самец — самбхур [115] выбежал из леса и побежал наискосок, внюхиваясь с пропитанный человеческим запахом воздух.

Она сказала:

— Мы должны остаться в Чалисгоне и помочь им справиться с холерой.

Он хотел было возразить, но потом передумал. Нельзя, чтобы она догадалась о его плане.

Она настойчиво продолжала, нервно стискивая пальцами его руку:

— Я знаю, как важно добраться до Гондвары, особенно тебе. Но это только военный долг — долг перед страной, если хочешь. Война может затянуться, и тогда пятьдесят тысяч… двести пятьдесят тысяч человек могут погибнуть из-за того, что мы не попали туда вовремя. Но это еще не наверняка, а вот что наверняка — это то, что случится в Чалисгоне. В Гондваре на кону стоит победа, здесь — любовь и понимание. И это важнее. Важнее и для Англии тоже, в конечном счете. Мы поставим на кон свою жизнь, как множество раз делали никому не известные люди в никому не известных местах. И сделаем это не напоказ, потому что никто никогда об этом не узнает. Мы все можем умереть. Но если Индия когда-либо примет нас, то только из-за таких поступков, а не из-за наших побед, дамб, телеграфа или врачей. Разве ты не понимаешь, какое великое дело выпало нам на долю? Тогда то, что после нас останется, сохранится и тогда, как отгремят все битвы, и обрушатся наши дворцы, и тогда, когда мы уйдем из страны, а нам придется. Мы должны остаться. Мы должны бороться за Чалисгон, и не потому, что чалисгонцы рискнули ради нас всем — мы не торговцы, а потому, что это правильно.

Он устало слушал. Люди не могут думать так, как думает она, если хотят выжить. Перед ними великая задача — победить под Гондварой и беспощадно покарать виновных, а не погибнуть здесь, среди этих мерзавцев. Он помнил о доверии, которое связывало его с сипаями, а сипаев — с ним. Оно было прекрасно, и его разрушили, и тех, кто это сделал, надо покарать. Сипаи должны быть наказаны за свое слабодушие. Серебряный гуру был на воле, и только они с Кэролайн знали про его измену. Он должен быть наказан, но сможет избежать кары, если они не доберутся до Гондвары. Кэролайн — святая, он не может с ней спорить. Святые выше человеческих чувств: они не смеются и не заботятся о земном, и поэтому земные грешники распинают их. Ночью ему придется ее спасти.

С юга послышался отдаленный шум, и он поднял винтовку. Поджидая пятнистого оленя, [116] он, сидя рядом с молчащей Кэролайн, продолжал думать и строить планы. Заставить Пиру приготовить повозку в тайне от всех? Это опасно, но придется рискнуть, понадеявшись на страх перед винтовкой. Кэролайн и миссис Хэтч… сделать вид, что на них напали? Поджечь дом? Силой или хитростью, он добьется своего.

Вечером он ушел к себе пораньше, закрыл дверь и застыл, вслушиваясь в темноту. В передней комнате все еще разговаривали, но без былой жизнерадостности. Над всеми нависала тень холеры, и каждому вскоре предстояло вернуться в свое жилище. Он услышал, как Кэролайн и миссис Хэтч зашли в свою комнату, и до него донеслось слабое шуршание и звук шагов, означавшие, что они готовятся ко сну. Жара стояла невыносимая, и он на цыпочках подошел к окну и приоткрыл деревянные ставни — теперь это уже было не важно. И внутри, и снаружи было темно, как в колодце — ни лунный свет, ни сияние звезд не проникали через мрак. Назойливый писк москитов звенел в ушах и, казалось, наполнял всю комнату. Он на цыпочках вернулся к двери, прижался спиной к шкафу и стал напряженно слушать.

Внезапно раздался невнятный, но неожиданно громкий голос Пиру:

— Я отправляюсь спать.

Когда Родни уходил к себе, дверь во двор оставалась открытой, и так она должна была простоять всю ночь. Пиру спал во дворе, среди коров и коз. Если ему дорога жизнь, он выполнит то, что обещал: переждет час после ухода последнего гостя, потом потихоньку запряжет быков в ярмо и проберется с повозкой к ручью. Оси уже были смазаны — за этим Родни проследил сам.

Он услышал, как уходят старики-близнецы. Немного позже ушел банния, за ним — жрец. Потом староста и его жена с минуту бродили по дому, хлопая дверями и переговариваясь. Затрещали ступеньки — по узкой лестнице они поднимались на крышу, где спали.