Чтение онлайн

С кротким равнодушием взираю я на тот факт, что живу в мире, который говорит так быстро, что вынужден дышать через задницу. Слова на меня больше не действуют. Я — покинутое здание, или, скажем иначе, забытая и заброшенная обсерватория. Сквозь выбитые стёкла моих окон проносится ветер, не оставляя после себя никаких следов.

Не имеет значения, верите вы мне или нет. Можете отнестись к этой истории как вам заблагорассудится. Как к признанию, как к молитве, как к короткой скучной басне, как к жалобным стенаниям. Сам же я смотрю на всё это как на предельно возможное для человека приближение к истине.

Я пишу эти строки, потому что в моей жизни произошло нечто, полностью освободившее меня от того, что люди называют чувствами.

Из той Вселенной, в которой я нахожусь, поступает мало сигналов. Все те, кто на моих глазах возглашал, что им наконец-то удалось раз и навсегда подняться над эмоциями, как правило, окончили свои дни в сточной канаве. Или же отправились на Небеса, раздувшись, как выброшенный на берег утопленник, от непомерного самомнения.

Не могу сказать, что я вёл безупречную жизнь. Но с той ночи — ночи на 20 марта 1929 года — жизнь моя стала чиста как золото. И сколько ни скреби по поверхности, всё равно внутри будет золото. С той самой ночи к любви, к желанию, к ревности и к одиночеству я стал относиться иначе, чем все остальные люди. Я стал свободен.

Из всего, что мир называет чувствами, я признаю за собой только одно. Лёгкое раздражение, которое я лелею в себе, потому что оно меня согревает. Но я никогда его не понимал. Что-то подсказывает мне, что сегодня ночью я смогу понять.

Я проектирую и изготавливаю зеркала. Этим же занимался мой отец, а ещё раньше — его отец. Я стал инженером, им это не удалось. Но это не моя заслуга, всё дело в прогрессе. Главная истина о любом ремесле состоит в том, что оно представляет собой состояние души. Для этого состояния перемены, называемые прогрессом, никакого значения не имеют. Суть моей работы не отличается от сути работы моего отца или деда.

Такое положение вещей вполне закономерно. Мы не можем ни сказать, ни сделать ничего, что не было бы уже сказано или сделано раньше. И не только в словах мы повторяем себя и других. Наши поступки — это тоже клише.

Если тем не менее имеет смысл называть меня художником, то не из-за того, чего я достиг, а из-за того, к чему стремился.

Я мечтал создать зеркало, которое воспроизводило бы мир таким, каков он есть. В некотором смысле именно эта мечта и очистила меня.

Европейская история знает две интерпретации зеркала: истина и грёза. Овидий пишет, что Немезида исказила поверхность воды и поэтому Нарцисс увидел призрак, который он ошибочно принял за настоящего человека.

В зеркале Первого послания к коринфянам было видно отдельными фрагментами, частично, неполно. [74]

В эмблематическом словаре Средневековья зеркало было символом vanitas — тщеславия, одного из семи смертных грехов.

Зеркала X. К. Андерсена и Льюиса Кэрролла таят в себе опасность, они ненадёжны. У Жака Оффенбаха Дапертутто [75] крадёт человеческие души, похищая отражения людей.

Все эти зеркала лживы. Как и всё, известные нам самим. Мы знаем, что никогда в зеркале не видим себя такими, каковы мы на самом деле. В зависимости от нашего душевного состояния мы видим самих себя непонятыми и одинокими, или, наоборот, всеобщими любимцами, или животными, скрывающимися под тонким налётом человечности. Но никогда мы не видим самих себя такими, какими мы являемся в действительности. Составленными из всех этих неполных истин. Для людей зеркало всегда остаётся экраном, на который проецируются их стремление к состоянию равновесия.

Второе известное в истории зеркало — это грёза. Это бесстрашное зеркало в «Белоснежке». Это зеркало Шекспира в обращённых к актёрам словах Гамлета, что следует держать «the mirror up to nature». [76] Именно эта мечта заставляла средневековых сочинителей называть свои трактаты Speculum, [77] убеждая тем самым читателя, что они являются исчерпывающими и надёжными. На Востоке это легендарное зеркало Будды, мудреца Шакьямуни, которое описывает поэт Асвагхоша на заре золотого века буддизма:

«Во время второй ночной стражи он получил высший небесный дар ясновидения… Благодаря ему он увидел весь мир, который показался ему отражённым в совершенном зеркале». Эти отражения абсолютно надёжны, потому что они неподкупны. Потому что их никак не затрагивает то, что они отражают.

Такое зеркало я и искал. Теперь, когда всё уже в прошлом, я могу признать, что моя тоска по действительности была связана с моим отношением к женщинам.

Я знал, что самое страшное на свете — это когда тебя бросают. Рано или поздно всех нас бросят. Поэтому расставание — это то, в чем я упражнялся каждый день. Я всегда сам уходил от женщин, чтобы не утратить навыка расставания. Теперь я могу признаться, что я их боялся. Женщина — это единственное существо на земле, общение с которым — это беспрестанное расставание и прощание друг с другом. Чем дольше я их знал, тем более чужими они мне становились.

В какой-то момент я стал бояться, что сам несу долю ответственности за эту цепь расставаний. И тогда я начал думать о Зеркале. Я хотел, чтобы оно стало третейским судьёй, неким эталоном и свидетелем истины в ту ночь страстей, когда разыгрывается любовная драма.

В мае 1927 года мне предложили сконструировать зеркальный телескоп для новой скандинавской обсерватории в районе Дельжон в предместье Гётеборга. Я согласился.

Я знал, что обсерватория задумана как символ примирения скандинавских стран. В то время по всей Европе ежедневно проходили забастовки. Мы знали, что грядёт экономический кризис невиданного прежде масштаба. У меня не было ни тени сомнения, что нас ждёт новая мировая война.

Обсерватория была попыткой притупить страх, сообща созерцая звёзды. Как и все монументальные национальные иллюзии, это намерение — для тех, кто принимал решение, — было наполовину осознанным, наполовину неосознанным. Мне с самого начала было понятно всё.

Мне задавали вопрос, почему же я тем не менее изъявил желание участвовать в проекте.

Что тут сказать? Мы так мало знаем о том, какому делу в действительности служим. Когда Кеплер в 1604 году опубликовал свои оптические теории в трактате «Дополнения к Вителло», он считал, что подтверждает существование Бога и неизменность своей эпохи. История показала, что он сделал решающий шаг на пути к изменению окружавшего его мира до неузнаваемости.

Если меня всё-таки продолжали спрашивать — а находились и такие, — почему я участвовал в политическом предательстве, я отвечал, что надо же мне было зарабатывать на жизнь.

И если меня не оставляли в покое, я грозился всыпать им по первое число.

Это было за четыре года до того, как был построен зеркальный телескоп обсерватории Паломар. В то время считалось, что создать большее зеркало, чем рефлектор телескопа лорда Росса, с диаметром 1,9 метра и фокусным расстоянием 17 метров, никогда не удастся. Тогда ещё спорили о том, не принадлежит ли будущее телескопам-рефракторам.