Чтение онлайн

Но все повернулось по-другому. Выбор был сделан за нее.

— Ты и есть тот самый будущий вожак, потому что ты — единственный! — прошептала Шеба на ухо малышу, который, облюбовав один из нескольких сосков, причмокивая, тыкался в него крошечной мордочкой. — Я назову тебя Мегой, потому что однажды, мой храбрый сын, ты станешь большим и сильным!

Мега зажал ноздри и, развернувшись задом, навис над отверстием уборной. «Что все они тут делают?» — с отвращением подумал он; тут его задняя лапа поехала по скользкой поверхности, и он чуть было не потерял равновесие. Доски пола в норочьей уборной были не только покрыты отвратительной смесью мускусной струи, мочи и жидкого кала, но и впитали в себя всю эту дрянь и распространяли зловоние, от которого потом нелегко было отделаться. И запах этот не исчезал даже после того, как Хранитель производил уборку. Время от времени — и сегодня как раз выдался такой день — вонь становилась настолько резкой, что от нее начинали слезиться глаза.

Машинально подняв лапу, Мега покачнулся и снова едва не упал. Вздрогнув, он припомнил один случай, происшедший с ним в детстве, когда стайка сорванцов едва не сбросила его. Он уже висе'л вниз головой и, крича от ужаса, видел под собой это море дерьма, когда подоспевшая мать спасла его. Хулиганы все же успели макнуть его темечком, так что после этого Мега целую неделю не мог отделаться от ощущения, что скользкая и вонючая жижа все еще здесь, стекает между ушами, и потому ему постоянно казалось, что остальные норки откровенно смеются над ним — грязным, вонючим и жалким.

К счастью, до сих пор это было самое большое унижение в его жизни. Мега был довольно крупным подростком, поэтому после нескольких жестоких драк ему в конце концов удалось занять среди одногодков такое положение, которое обеспечивало ему неприкосновенность. И все же он продолжал всем сердцем ненавидеть уборную, и не только из-за постоянно царивших здесь вони и грязи. Нормальный мужской инстинкт велел каждому самцу помечать свою территорию. Почему, спрашивал себя Мега, им не позволено проделывать это там, где им хочется? Почему они вынуждены проделывать это публично? Неужели у них нет никаких прав хоть на какое-то уединение?

Старейшины постоянно подчеркивали, что опорожнять кишечник в специально отведенном для этого месте необходимо в целях гигиены. Спорить с этим было, конечно, нелегко, и все же необходимость отправлять свои нужды в общественной уборной казалась Меге частью стратегии Старейшин, к которой они сознательно прибегали, чтобы лишить норок индивидуальности. Никто из обитателей колонии не должен был слишком увлекаться «приватными», как они их называли, сторонами жизни. В результате каждая норка в колонии была низведена до положения послушного винтика примитивного жрущего и испражняющегося механизма.

Впрочем, в механизме этом частенько возникали проблемы, подтверждением чему как раз и были страдания Меги над сортирной ямой. Предполагалось, что регулярные кормления должны служить кульминацией каждого дня, и так оно и было в действительности. Каждое утро и вечер входная дверь отворялась и в сарай входил Хранитель. Он начинал разливать по лоткам жидкую пищу, а норки с жадностью следили за ним, пуская слюни и прислушиваясь к урчанию в пустых животах. Однако и после того, как лотки оказывались в вольере, большинству приходилось ждать, пока наедятся Старейшины. Жирный, обрюзгший Предводитель Старейшин Массэм, как правило, заканчивал трапезу последним; сыто рыгнув, он вразвалочку удалялся, громко попуки-вая на ходу, и только после этого Габбла давал знак, что и остальные могут приблизиться к лоткам, чтобы там, давясь и отталкивая друг друга, торопливо насытиться.

В последнее время Хранитель несколько изменил норочье меню. Старейшины немедленно объявили, что новая пища — это еще одно проявление любви и заботы человека о них, норках, а Габбла зачитал официальное коммюнике, в котором говорилось о повышенной питательной ценности нового продукта. Несмотря на это, Мега проглотил свою порцию без всякого воодушевления: новое блюдо и по вкусу, и по консистенции отличалось от старого в худшую сторону. Из-за недоброкачественной пищи он — как и все остальные норки — страдал запором: живот у него раздулся и сильно болел. Теперь Мега задрал мордочку вверх, выгнул спинку, отставил хвост как можно дальше и, стараясь дышать ртом, изо всех сил сосредоточился.

«Дело не в уборной, — размышлял он, уныло поглядывая по сторонам, чтобы вовремя заметить что-то, что могло бы отвлечь его от его трудной задачи. — Весь наш вольер — сплошной сортир!»

Эти вспомнившиеся ему слова Шебы казались Меге достаточно точными и справедливыми, чтобы он мог опереться на них в дальнейших умопостроениях. Мега хорошо помнил, как она повела его на первую, ознакомительную экскурсию по вольеру. Шеба показала сыну, что клетки приподняты над землей примерно на половину роста Хранителя, и объяснила, что расположены они двумя параллельными рядами и выходят в проход, по которому человек добирался до дальней стены длинного сарая, где он держал запас корма и разные инструменты. В клетках напротив никто не жил, но в одной из них — в самом дальнем углу — родился Мега, и Шеба показала ее сыну.

Потом, уже без всякого воодушевления, она объяснила Меге, что каждая клетка отделяется от другой при помощи тонкой деревянной перегородки. Хранитель, разумеется, мог открывать дверцы в решетчатой сетке спереди, однако норки могли покидать свои клетки только через заднюю дверцу, которая вела на игровую площадку, также забранную со всех сторон ржавой стальной проволокой. Кстати, с точки зрения Старейшин, эта льгота служила еще одним доказательством неизъяснимой доброты Хранителя. Благодаря тому, что площадка была ограждена только сеткой и сверху, и со всех сторон, она действительно давала ощущение открытого пространства, довольно относительное впрочем, так как сетка отстояла от стен сарая совсем ненамного. За тем, что происходило снаружи, можно было следить только сквозь грязное слуховое окошко в крыше сарая, так что большую часть времени норки проводили в полутьме, если не считать тех моментов, когда Хранитель включал под потолком какие-то штуки, которые горели ярче, чем солнце, изредка заглядывавшее внутрь.

Разнообразные способы времяпрепровождения, предлагаемые Старейшинами, не нравились ни Шебе, ни Меге. Шеба лишь объяснила сыну основные правила самых распространенных групповых игр, показала сеансы совместной ловли блох, научила устрашающе пыхтеть, раздувая бока, и распушать перед схваткой шерстку, чтобы казаться противнику вдвое больше. Некоторые норки, по словам Шебы, придавали этим играм огромное значение, но сама она находила их скучными и неинтересными.

—Может статься, тебе это понравится больше, чем мне, Мега,— сказала Шеба с надеждой, хотя по всему было видно, что она сильно в этом сомневается. — Большинство игр — например, пятнашки, погони, единоборства, серьезные драки, наконец, — все это мужские забавы. Вероятно, они придутся тебе по вкусу, но не думаю, что ты будешь жить только для этого. Вот так вот, сынок, — заключила она и добавила как бы между прочим: — Есть еще одна игра, Мега… Если достаточно долго глядеть на разводы и сучки на стене, можно в конце концов увидеть норок — морды и фигуры.

«Какая от этого польза?» — подумал он тогда, однако с тех пор Мега успел изменить свое мнение, ибо не раз и не два пришлось ему искать хоть что-то, что помогло бы ему преодолеть утомительную рутину бедного событиями существования и дать воображению хоть какую-то пищу.

Когда миновало раннее детство, он ощутил воздействие еще одного фактора. Шеба была хорошей матерью, и он любил ее нежно, но оба они существовали словно в какой-то изоляции, природу которой Мега никак не мог постичь. Он часто замечал, что соседи сторонятся их. Не ускользнул от его внимания и тот факт, что остальные норки обитают в клетках целыми семьями, в то время как у него не было никого, с кем он мог бы расти и взрослеть.

И тогда Мега начал засыпать мать вопросами и упреками.

— Скажи, мама, почему у меня нет ни братиков, ни сестричек, как у других малышей? Разве мне нельзя? — снова и снова спрашивал он.

— Дело не в том, что нельзя; просто их у тебя нет — вот и все.

— А почему нет?

— Потому что ты — другой, сынок.

— Но почему я обязательно должен быть другим, мама? Почему я не могу быть как все?

— Каждый рождается с определенным предназначением в жизни, сынок, — говорила в таких случаях Шеба. — Твое предназначение — быть не таким, как все. Ты должен смириться с этим и научиться этому радоваться.