Чтение онлайн

Можно спросить себя: о чем думал папа Григорий, глядя на закопченные развалины, на улицы, заваленные грудами камня и мертвыми телами, уже разлагавшимися на жарком июньском солнце? Он выиграл свою битву – до некоторой степени, – но какой ценой? Героические папы прошлого спасали свой город от захватчиков – Лев I от гуннов Аттилы, его тезка Григорий Великий от победоносных лангобардов; а он, хотя во многих отношениях более великий, чем они, обрек собственный город на разрушение. И однако, ни в письмах папы Григория, ни в современных этим событиям хрониках нет и намека на сожаления по поводу зла, которое он принес Риму. Его совесть была чиста. По его представлениям, он боролся за принцип, за великий и жизненно важный принцип, и благодаря его силе и мужеству этот принцип возобладал. Страдания людей были неизбежной расплатой, которую они навлекли на себя своим предательством. Свершилась Божья воля.

Вероятно, учитывая непомерную гордыню, которая была одной из главных и наиболее неприятных его черт, Григорий рассуждал именно так. Но и его ждало возмездие. Римляне, которые с таким воодушевлением провозгласили его папой одиннадцать лет назад и выносили тяготы осады и гражданской войны, сохраняя ему верность, теперь видели в нем – и не без оснований – главную причину своих несчастий и потерь и жаждали мести. Только присутствие Роберта Гвискара удерживало их от того, чтобы разорвать некогда обожаемого папу на части. Но Роберт не испытывал никакого желания оставаться в Риме дольше, чем необходимо; помимо того, что он опасался новых мятежей, ему не терпелось завершить византийскую кампанию. За время своего злосчастного понтификата Григорию пришлось вытерпеть много унижений, но величайшее, как он увидел, судьба приберегла под конец. Когда нормандцы покидали Рим, он вынужден был уехать вместе с ними. Итак, он подготовился к отъезду и несколькими днями позже отправился вместе со своими освободителями в краткую и неубедительную вылазку против антипапы Климента, обосновавшегося в Тиволи. Они вернулись 28 июня, а в начале июля, сопровождаемый Робером Гвискаром и множеством нормандцев и сарацин, которые были одновременно его спасением и погибелью, папа выехал из Рима в последний раз – самый гордый из понтификов, он почти что бежал из города, который его ненавидел. Кавалькада направилась на юг, сперва в Монте-Кассино, затем – в Беневенто, где папу ожидала новость, что Климент III, сразу после отъезда Григория, занял престол святого Петра, – и, наконец, в Салерно. Там папу поселили во дворце, подобающем его достоинству, и здесь 25 мая 1085 г. он умер. Его похоронили в юго-восточной апсиде нового собора, построенного, согласно надписи на фасаде, сохранившейся до наших дней, «герцогом Робертом, величайшим из завоевателей, на собственные деньги». Папа освятил собор всего за несколько недель до смерти, и его надгробие можно видеть там по сей день.

Невзирая на недоверие ко всему институту папства, которое он нечаянно пробудил в последние годы своего понтификата, его достижения оказались более значительными, чем он полагал. Он сделал важные шаги на пути к установлению верховенства папы в церковной иерархии – практика светских назначений быстро вышла из употребления и исчезла полностью в следующем столетии – и даже если он не одержал подобной победы над империей, то по крайней мере высказал свои требования в такой форме, что их уже нельзя было просто игнорировать. Церковь показала зубы; и будущие императоры видели в ней грозную опасность. И все же, хотя он до последнего дня надеялся вернуться в Рим во главе армии и отвоевать папский престол, Григорий умер если не сломленным, то глубоко разочарованным, и его последние слова – «Я любил истину и ненавидел несправедливость, поэтому умираю в изгнании» – были горьким прощанием.

Осенью 1085 г. с новым флотом из ста пятидесяти кораблей герцог Апулийский вернулся в Грецию. Лишенные его руководства нормандские экспедиционные силы были на грани поражения. В течение года Боэмунд умудрялся поддерживать боевой дух армии и после двух важных побед при Янине и Арте продолжал наступление, так что Македония и большая часть Фессалии оказались под его контролем. Но весной 1083 г. Алексей перехитрил его в Лариссе, и после этого в войне произошел перелом. Приунывшая, тоскующая по родине, давно не получавшая платы, а теперь еще деморализованная огромными вознаграждениями, которые Алексей предлагал всем дезертирам, нормандская армия полностью утратила боеспособность. Боэмунд был вынужден вернуться в Италию, чтобы добыть еще денег, его главные военачальники сдались, как только он исчез из вида; после чего венецианский флот отбил Дураццо и Корфу, и к концу года нормандские территории ограничивались парой прибрежных островов и узкой полоской берега.

Прибытие Роберта и всех его сыновей – Боэмунда, Рожера Борсы и Ги, доставивших деньги, припасы и значительные подкрепления, воодушевило жалкие остатки прежней армии. Хотя Гвискару исполнилось шестьдесят восемь лет, его, казалось, не пугала перспектива начать кампанию заново, и он немедленно составил план отвоевания Корфу. Плохая погода задержала его корабли в Бутринто до ноября, а когда, наконец, они смогли выйти в море, путь им преградил объединенный греческий и венецианский флот. Нормандцы в течение трех дней дважды потерпели сокрушительное поражение, и их потери были настолько велики, что венецианцы отправили на родину гонцов в шлюпках с известием о победе. Теперь, однако, настала их очередь расплачиваться за то, что они недооценили Гвискара. После двух предшествующих столкновений немногие из кораблей Роберта вообще держали на воде, не говоря уже о том, чтобы ввязаться в третью битву. Но, увидев шлюпки, исчезающие за горизонтом, и поняв, что сейчас есть возможность застать врага врасплох, Роберт быстро собрал все свои суда, которые еще были на плаву, и повел свой потрепанный флот в решающую атаку. Он рассчитал точно. Венецианцы устали и не были готовы к бою; кроме того, тяжелые галеры, освобожденные от балласта и припасов, так высоко сидели в воде, что, когда в ходе битвы все воины и команда скапливались у одного борта, многие суда переворачивались. (Анна оценивает потери венецианцев в тринадцать тысяч человек и описывает скорее с патологическим удовольствием, нежели с исторической точностью увечья, которые Гвискар причинил двум с половиной тысячам своих пленников.) Корфу пал. Нормандские воины, расположившиеся на зимние квартиры на материке, чтобы починить свои корабли и приготовиться к кампании следующего года, были радостны и полны надежд [61] .

Но зимой появился новый враг, более жестокий, чем венецианцы и византийцы, вместе взятые, который положил конец не только экспедиции, но и тому, что Шаландон называет «первым, героическим периодом истории нормандцев в Италии». Это была эпидемия, возможно, тифа, и она губила людей немилосердно. Даже тем, кто выздоравливали, требовалось много недель, чтобы прийти в себя, и к весне пятьсот рыцарей умерло, а большая часть армии Роберта была обессилена. Однако даже теперь Гвискар не терял бодрости и уверенности. В его собственной семье заболел только Боэмунд – в соответствии со странной традицией, по которой мор поражает самых сильных, – которого отослали в Бари поправляться; в начале лета, решив вновь начать наступление, Роберт отправил Рожера Борсу с передовыми силами занять Кефалонию.

Спустя несколько недель сам Гвискар собрался присоединиться к сыну, но по дороге на юг почувствовал, что и его настигла ужасная болезнь. К тому моменту, когда корабль достиг мыса Атер – самой северной оконечности острова, Гвискар был безнадежно болен. Уже не оставалось времени, чтобы плыть вдоль побережья туда, где его ждал сын, судно стало на якорь в маленькой бухте, до сих пор называемой в память о Роберте Фискардо. Здесь он и умер спустя шесть дней – 17 июля 1085 г. Верная Сишельгаита была рядом с ним. Он пережил папу Григория примерно на два месяца.

Анна Комнин рассказывает любопытную историю о том, как Роберт, будучи уже при смерти, посмотрел через море на остров Итака и спросил у местного жителя, что за разрушенный город там находится. Грек объяснил, что этот город некогда назывался Иерусалим, и Роберт внезапно вспомнил слова прорицателя, который предсказал ему: «Вплоть до Отера ты подчинишь себе все страны, но оттуда ты отправишься в Иерусалим и отдашь дань природе» [62] . История, надо полагать, вымышленная, но представляет определенный интерес в связи с тем, что является самым удивительным приобретением Гвискара – его посмертной легендарной репутацией крестоносца. Некоторые названия в северо-западной Греции, совпадающие с библейскими – Анна также упоминает маленькую гавань Иерихон, бывший Орикос, которую Роберт взял во время своей первой балканской кампании, – естественно запомнились и были неверно истолкованы менестрелями и жонглерами, которым вскоре предстояло петь о его подвигах. Г. Грегуар и Р. де Кизе убедительно показали, что различные эпизоды византийской экспедиции в итоге заняли свое место в «Песни о Роланде». Роберт действительно был прекрасным примером рыцаря «без страха», но даже самые восторженные его почитатели едва ли могли бы написать о нем «без упрека», и несколько удивительно находить его в числе легендарных безупречных паладинов. Но даже это не все. «Потом Гульельм и Реноар свой свет перед моими пронесли глазами, Роберт Гвискар и герцог Готефред» (Данте. Рай, XVIII).

Старый головорез удостоился, хотя и два века спустя, еще более почетного венца – специально отведенного ему места в данном «Раю».

Несмотря на притязания нового собора в Салерно, Роберт Гвискар всегда желал, чтобы его похоронили рядом с братьями в монастырской церкви Пресвятой Троицы в Венозе; поэтому его тело положили в соль и погрузили на корабль, который должен был доставить гроб вместе с Сишельгаитой и Рожером Борсой в Италию. Но бури, составлявшие неотъемлемую часть жизни Гвискара, не утихли даже после смерти. По пути через Адриатику судно, застигнутое внезапным штормом, чуть не пошло ко дну, и гроб соскользнул за борт. Его в конце концов подняли, но долгое пребывание в морской воде не пошло на пользу телу. В том состоянии, в котором оно находилось, его, очевидно, нельзя было везти дальше. Сердце и внутренности вынули, почтительно поместили в сосуд и захоронили в Отранто, а прочие бренные останки, успешно забальзамированные, отправились в свое последнее путешествие.

Веноза, пишет Гиббон, «более известна как родина Горация, нежели в качестве усыпальницы нормандских героев». Согласимся мы с ним или нет, нельзя не признать, что этот маленький городок сейчас представляет больший интерес для специалиста по античности, чем для медиевиста. От здания аббатства Пресвятой Троицы осталась только стена и несколько печальных, разрушенных колоннад. Церковь, которую брат Роберта Дрого в свою бытность графом Венозы превратил из скромной лангобардской базилики в здание, достойное того, чтобы служить усыпальницей де Отвилей, все еще стоит; сохранились и стены другой церкви, строительство которой начал Дрого и продолжил Роберт, но ни тот ни другой не дожили до его окончания. К сожалению, замечание в путеводителе Бедеккера, сделанное в 1883 г., что церковь, где похоронены Отвили, «недавно была отреставрирована с весьма сомнительным вкусом», более чем справедливо; немногое может сказать нам, как она выглядела, когда папа Николай освятил ее в 1058 г. или когда один Отвиль за другим обретали вечный покой под ее сенью. Явно подновленное надгробие Альберады, первой жены Роберта, с самоуничижительной эпитафией, сводящейся к тому, что, если кто-либо захочет найти ее сына Боэмунда, найдет его могилу в Каносе, видимо, располагалась в северном нефе, и мы (при некотором усилии) можем даже принять предположение Нормана Дугласа, что одно из блеклых фресковых пятен на стене слева – портрет Сишельгаиты. Но от самого Гвискара осталось еще меньше. Первоначальное надгробие давно исчезло, до нас дошла только эпитафия, сохраненная Уильямом Мальмсберийским: «Здесь лежит Гвискар, ужас мира, его руками тот, кого германцы, лигурийцы и даже сами римляне называли королем, был изгнан из Города. От его гнева ни парфяне, ни арабы, ни даже войско македонцев не спасли Алексея, которому оставалось только обратиться в бегство, но венецианцам не помогли ни бегство, ни защита океана». Исчезли также надгробия Вильгельма, Дрого и Хэмфри. В XVI в. останки четырех братьев захоронили под одной плитой, которую и сегодня можно видеть. На ней нет надписи. Единственным указанием служит строка из сочинения Вильгельма Апулийского, которую можно прочесть на стене: «Город Веноза озарен славой этих могил».

Под нажимом Сишельгаиты Рожер Борса стал престолонаследником. Ему не хотелось оставлять Боэмунда, даже при его состоянии здоровья, в Италии, где бы он мог воспользоваться отсутствием единокровного брата и предъявить права на власть. Предоставив своим добираться до дома, кто как может, он вернулся вместе с матерью, чтобы официально вступить в права владения, в то время как некогда мощная армия, безнадежно деморализованная смертью Гвискара и смертельно уставшая от Балкан, начала всеобщее отступление, столь же невероятное, сколь и недостойное.