Чтение онлайн

Волнение, которое Кэтрин испытывала, вступая в верхнюю галерею, было слишком сильным, чтобы она была способна поддерживать беседу. Она смогла только оглянуться на свою спутницу. Элинор казалась грустной, но спокойной. Это спокойствие свидетельствовало, что мисс Тилни достаточно часто навещала печальное место, к которому они приближались. Она опять вошла в двустворчатую дверь, опять прикоснулась к дверной ручке заветной комнаты. Затаив дыхание, Кэтрин обернулась, чтобы из предосторожности прикрыть дверь за собой, и вдруг увидела в конце галереи того самого человека, появления которого так опасалась, — внезапно возникшего там генерала! В то же мгновение он окликнул дочь громким, раздавшимся на весь дом голосом: «Элинор!» — уведомив ее о своем присутствии, а Кэтрин повергнув в панический ужас. Инстинктивным движением она попыталась укрыться от его взгляда почти не надеясь, что ей удалось остаться незамеченной. И когда мисс Тилни, попросив у нее глазами прощения, поспешила отцу навстречу и тут же с ним вместе исчезла, Кэтрин, ища спасения, кинулась к себе в комнату. Запершись, она почувствовала, что едва ли когда-нибудь осмелится выйти из своего убежища. Глубоко потрясенная, она провела там не менее часа, сочувствуя бедственному положению подруги и ожидая, что рассвирепевший генерал вот-вот потребует ее в свои апартаменты. Однако никакого вызова не последовало. И в конце концов, увидев въезжавший в аббатство экипаж, она решилась спуститься вниз и встретиться с хозяином дома под защитой приезжих. В комнате для завтрака она нашла веселую компанию, которой генерал представил ее в качестве подруги своей дочери. Он выразился о Кэтрин столь благожелательным, не обнаруживавшим негодования тоном, что, как она поняла, ей, хотя бы на время, была дарована жизнь. При первой же возможности Элинор, вполне владея собой и давая этим понять, как сильно она дорожит репутацией генерала, шепнула подруге: «Отец всего лишь попросил меня ответить на письмо». Кэтрин могла таким образом думать, что генерал либо в самом деле ее не заметил, либо решил в силу каких-то обстоятельств позволить ей на это надеяться. Поверив в такой оборот дела, она осмелилась остаться в его обществе после ухода гостей, и ее предположение ничем не было опровергнуто.

Утреннее происшествие привело ее к решимости проникнуть в заветную комнату самостоятельно. Будет во всех отношениях лучше если Элинор ничего об этом не узнает. Снова подвергать подругу риску, что ее там застигнут заставлять ее войти в помещение, вид которого бередит ее душевную рану, Кэтрин не могла. Гнев генерала был для гостьи менее страшен чем для его дочери. К тому же ей казалось, что в одиночестве она сможет более тщательно все обследовать. Поделиться с Элинор подозрениями, которых, к счастью, она сама, по-видимому, не питала, Кэтрин не смела. Она поэтому не могла при ней искать свидетельств жестокости генерала, которые, — хоть они до сих пор и остались необнаруженными, — надеялась найти в виде заметок, продолженных чуть ли не до последнего вздоха. Дорогу к этой комнате она знала великолепно. И так как ей хотелось с этим покончить до возвращения Генри, которого ждали на следующее утро, она не могла терять времени. День стоял солнечный, решимости у нее было хоть отбавляй, в четыре часа дня до захода солнца оставалось не меньше двух часов, а ее отлучку вполне можно было объяснить тем, что она на полчаса раньше обычного ушла переодеваться.

Так она и поступила. И прежде чем умолк бой часов. Кэтрин оказалась одна в галерее. Было не до размышлений, не следовало терять ни секунды. Ускорив шаги, она, по возможности бесшумно, скользнула за двустворчатую дверь, не давая себе опомниться, не оглядываясь, устремилась к заветной цели. Замок поддался ее руке без зловещего скрежета, который мог бы встревожить обитателей дома. Она вошла в дверь на цыпочках. Комната была перед ней. Но прошло несколько минут, прежде чем она сделала следующий шаг. То, что она увидела, приковало ее к месту и взволновало до глубины души. Ее глазам представилось просторное, удачно спланированное помещение, изящная кровать с заботливо убранной и застланной покрывалом постелью, блестящая батская печь, платяные шкафы из красного дерева и красиво расцвеченные кресла, на которых весело играли врывавшиеся через два окна с подъемными рамами теплые лучи заходящего солнца. Кэтрин ожидала, что вид комнаты может ее потрясти, и она в самом деле была потрясена. Прежде всего ее охватили удивление и растерянность. А возникший вслед за тем проблеск здравого смысла добавил к ним горькое чувство стыда. Она не ошиблась, попав именно туда, куда стремилась, но как же она ошиблась во всем остальном, в толковании слов мисс Тилни, в своих собственных предположениях! Эта комната, которую она представляла себе такой обветшалой, находящейся в такой мрачной части дома, оказалась расположенной в том крыле, которое было построено отцом генерала. Внутри ее были еще две двери, ведущие, вероятно, в гардеробные. Но Кэтрин не хотелось их открывать. Разве халат, который миссис Тилни в последний раз набрасывала на плечи, или ее последняя недочитанная книга могли что-нибудь рассказать о том, о чем никто не смел даже намекнуть? Нет, каковы бы ни были преступления генерала, у него хватило ума замести следы. Она почувствовала отвращение к своим поискам, и ей захотелось только незаметно укрыться у себя в комнате, чтобы никто не узнал о ее нелепых домыслах. И она уже готова была выйти так же бесшумно, как и вошла, когда неизвестно откуда донесшийся звук шагов заставил ее замереть и похолодеть от страха. Было бы крайне неприятно оказаться застигнутой в этом месте даже служанкой. Но встретиться с генералом (он всегда был тут как тут в самое неподходящее время!) — было бы просто невыносимо. Она прислушалась — звук стих. Решив не медлить, она вышла и затворила дверь. В эту минуту кто-то распахнул дверь внизу и стал быстро подниматься по лестнице, площадка которой отделяла Кэтрин от галереи. Она не смела пошевельнуться. С чувством неописуемого ужаса смотрела она на лестницу, пока через несколько мгновений перед ней не предстал Генри.

— Мистер Тилни! — воскликнула она голосом, в котором слышалось не только простое удивление. Он казался удивленным не меньше ее. — Боже мой, — продолжала она, не обращая внимания на его приветствие, — как вы сюда попали? Отчего вы поднялись по этой лестнице?

— Отчего я поднялся по этой лестнице? — переспросил он с еще большим удивлением. — Да оттого, что это кратчайший путь в мою комнату из конюшни. Почему бы мне здесь не подняться?

Кэтрин опомнилась. Густо покраснев, она не смогла ничего ответить. Он как будто пытался разгадать замершие на ее губах слова, внимательно всматриваясь в ее лицо. Она сделала шаг в сторону галереи.

— А не могу ли я спросить, в свою очередь, — сказал он, закрывая за собой створчатую дверь, — каким образом здесь оказались вы? Этот проход представляется мне не менее необычным путем из комнаты для завтрака в вашу спальню, чем из конюшни в мою.

— Я хотела, — сказала Кэтрин, опустив глаза, — осмотреть комнату вашей матери.

— Комнату моей матери? Разве эта комната чем-нибудь примечательна?

— Ровно ничем. Но мне казалось, что вы собирались приехать лишь завтра.

— Когда я уезжал, я не рассчитывал вернуться раньше. Но три часа назад выяснилось, что меня больше ничто не задерживает. Вы очень бледны. Боюсь, я напугал вас, поднимаясь с такой стремительностью. Вы, наверно, не знали, — вам не сказали, что эта лестница ведет к хозяйственным службам?

— Правда, не знала. Кажется, погода для вашего возвращения выдалась очень удачной?

— Вы правы, вполне. Но неужели Элинор заставила вас осматривать все комнаты в одиночестве?

— Нет, что вы! Мисс Тилни показала мне почти весь дом еще в субботу. Мы подошли уже было и к этим комнатам, но… — добавила она упавшим голосом, — с нами был ваш отец.

— И это вам помешало? — спросил Генри внимательно на нее посмотрев. — Вы успели обойти здесь все комнаты?

— Нет, я лишь собиралась это сделать. Но, наверно, уже поздно. Мне нужно идти переодеваться.

— Сейчас только четверть пятого, — сказал он, показывая свои часы. — Вы ведь сейчас не в Бате. Здесь нет ни балов, ни театров. В Нортенгере для переодевания хватит и получаса.

Она не посмела ему возразить, а потому позволила себя задержать, хотя боязнь дальнейших расспросов впервые за их знакомство вызвала в ней желание расстаться с ним возможно скорее. Медленно идя рядом, он спросил:

— Вы получали после моего отъезда письма из Бата?

— Нет. Меня это очень удивляет. Изабелла так усердно обещала сразу мне написать.

— Усердно! Гм, усердное обещание! Немного странно звучит. Я слышал об усердном исполнении обещанного. Но усердное обещание — усердие на словах?.. Однако не стоит в это углубляться — мне бы не хотелось вас огорчать. Комната моей матери выглядит мило, не правда ли? Просторная и с очень удобными гардеробными. Мне она всегда кажется самой привлекательной в доме, и я понять не могу, почему Элинор не хочет в ней поселиться. Наверное, это она обратила на нее ваше внимание.

— Нет.

— Вы пришли сюда просто так, сами?

Кэтрин не ответила. После минутного молчания, в течение которого он пристально смотрел на нее, Генри добавил:

— Поскольку комната не является особой достопримечательностью сама по себе, вас, наверно, привел сюда интерес к моей матери. Элинор могла наговорить вам о ней немало хорошего — и вполне заслуженно. Думаю, что другой такой женщины не было на свете. Впрочем, такое внимание к высоким человеческим качествам — явление довольно редкое. Непритязательные семейные добродетели малознакомого человека не часто способны вызвать душевный порыв, который толкнул бы на подобное посещение. Должно быть, Элинор вам очень много о ней рассказывала?

— Да, конечно. То есть не так уж много, но все, что я узнала, было необыкновенно интересно. Как внезапно она скончалась! — Замявшись, Кэтрин уверенно добавила:

— И при ней не было вас — никого из ее детей. Ваш отец, думается, был к ней не очень привязан?

— И вам, значит, пришло в голову, — сказал он, глядя ей прямо в лицо, — что о ней быть может, недостаточно позаботились, или что… — тут Кэтрин непроизвольно ему кивнула, — или что было допущено нечто более непростительное? — Она впервые смотрела на него такими широко раскрытыми глазами. — Болезнь матери, — продолжал Генри, — вспышка, закончившаяся смертью, — была внезапной хотя недуг, от которого она страдала — печеночные колики, — возник у нее давно. На третий день приступа, то есть так скоро, как только было возможно, к ней привезли врача, весьма почтенного человека, к которому она всегда питала большое доверие. Поскольку у него возникла тревога за ее жизнь, на следующий день привезли еще двух врачей, которые неотлучно находились при ней целые сутки. Она скончалась на пятый день. В течение всей болезни Фредерик и я (мы оба в то время были дома) часто ее навещали. И, полагаясь на собственные наблюдения, мы с ним вправе засвидетельствовать, что для ее спасения делалось решительно все, что можно было сделать при самой горячей супружеской привязанности и при ее общественном положении. Бедная Элинор, увы, находилась в то время в отъезде. Вернувшись, она застала мать уже в гробу.

— Ваш отец, — спросила Кэтрин, — был опечален ее кончиной?

— Какое-то время — весьма глубоко. Вы ошиблись, считая, что он ее не ценил. Он любил ее, я уверен, так сильно, как только мог. Не каждый из нас, вы знаете, способен быть одинаково нежным. Не стану скрывать, при жизни ей пришлось немало от него вытерпеть. Но, если своим характером он причинял ей страдания, — рассудком он отдавал ей должное. Он искренне ею дорожил и был потрясен ее смертью — хоть и не слишком надолго.

— Какое счастье! — воскликнула Кэтрин. — Это было бы так ужасно!..