Чтение онлайн

Лаппи, казалось, укрылся в какой-то другой части здания, потому что разнообразные альковы и ниши, где он имел обыкновение прятаться в засаде, поджидая своих нервных постояльцев, были пусты. Сальвестро стал выискивать его у лестниц по обе стороны коридора. Свет от двери простирался лишь футов на двадцать, а дальше приходилось двигаться на ощупь, осторожно перебирая ногами и вытянув руки в обе стороны. Штукатурка осыпалась от прикосновений и с шуршанием падала на плиты пола. Башмаки Сальвестро размалывали ее в пыль. Вскоре его пальцы наткнулись на дерево: дверь в спальню. Она была открыта. Ни огонька. И ни единого звука. Он осторожно вошел, нашаривая трутницу и свечи, хранившиеся рядом с сундуком. Дверь должна была быть закрыта, думал он, медленно продвигаясь во тьме. Раз никто не охраняет их имущество, то дверь… Последовал ничтожнейший звук, слабейшее колебание воздуха, невидимое, не поддающееся разгадке. Сплошная стена мускулов, казалось, ударила Сальвестро по голове и туловищу, приподняла и швырнула на пол, вышибив из него дыхание. Он ошеломленно приподнял голову. Мозолистая рука зажала ему рот.

Момент ясности присутствует где-то здесь.

Здесь имеются коридоры и проходы, изгибы и углы, пятна, лестницы, свойственные этому зданию труднопреодолимые препятствия. Но ясность среди этих координат, среди этой утратившей силу географии обнаружится. Он внутри всего этого, и темнота отнюдь не служит подспорьем.

Трое человек загораживают проход к задней спальне. Затруднение. Он отодвигается в сторону, поднимается по лестничному пролету, он думает о проходе поверх нависающего этажа и движется тихо, с необходимой скромностью. Ничто пока не ясно.

Дверь. Та самая дверь? Конечно да. Здесь-то и жди, чтобы появилась ясность, имеющая форму Сальвестро и ни о чем не подозревающая. Он обставляет темноту запомнившимися подробностями: тюфяки, сундуком, столбами (махать шпагой — исключено), сумасшедшим стариком, которого сейчас здесь нет. Он услышал бы его дыхание и шелест одежды. Никого здесь нет. Кроме него, Руфо. Руфо ждет.

Вскоре последует ужасная резня, паника и борьба, кровь и моча потекут в штаны…

Давай-ка обойдемся без этого. Вот и шаги, вторгающиеся в область его внимания и приближающиеся к его вздыбленной ярости, их можно сосчитать — двадцать два. Теперь он стоит в двери. Скрутить его первым делом? Да, но на всякий случай и придушить. Проткнуть ему брюхо и горло и уйти. Когда Руфо совершает нечто подобное, он не вполне является самим собой — совпадает с тем, кто набрасывается и колет, но не тот же самый. Это произошло, это уже случилось, уже готово. Он уходит и оставляет свою жертву корчиться в луже крови. И оставляет убийцу предаваться размышлениям над трупом. Теперь успокойся. Кто-то проходит мимо него по ступенькам. Кто-то беснуется в задней части здания: «Вон! Вон отсюда, варвар!» Мягкий и гаснущий солнечный свет снаружи ослепляет после той темноты, в которой он устроил свою засаду, дни, а то и годы тьмы, а теперь этот опаляющий свет, пропитанный римским зноем.

Здоровяка он будет ждать там же, где ждал его сотоварища. Можно будет даже поспать. Кто-нибудь обнаружит труп, раздадутся крики, которые приведут его к обычной для таких случаев омерзительной маленькой толпе. Бесформенную массу вынесут на одеяле, чтобы ее обследовал судья или кто-нибудь из его людей. Последуют краткие формальности со стороны городских властей. Кто-нибудь мертвеца опознает.

Все это происходит примерно через час — крики, толпа, завернутое в грязную простыню тело, мухи. Он спокоен, вместе со всеми наклоняется, чтобы взглянуть в лицо жертве, не отличающееся от чьего-либо другого. Чиновники выводят вперед какую-то старуху. Она озадачена и разгневанно отбивается, словно они ее обвиняют. Она стягивает простыню, и на мгновение ему кажется, что свет обратился в беспримесный жар, в горн, расплавляющий лицо мертвеца, потому что сначала оно лишается всяких черт, а потом становится изрезанным морщинами, жирным, старым… Женщина теперь рыдает, а он ищет в мертвом лице черты своей жертвы, пытается извлечь их из трупа, вытянуть то лицо из этого. Но жара не позволяет, размягчая глаза, нос, рот и погребая его добычу в этом бестелесном аду, римском мираже, где не существует ничего, кроме его ошибки.

Иногда Крикунья натягивала сорочку себе на голову и нагишом выступала перед просителями его святейшества. Швейцарские гвардейцы бросались, чтобы убрать ее с глаз долой, валили на землю и увозили на телеге: та все кричала, затем визжала, затем умолкала. Порой за этим дурным кортежем следовал Батиста, предлагая альтернативные советы и понося бранью тупоголовых иностранцев и их пассажирку. Батисту никто не трогал. Он был узаконенным, каким-то образом помазанным. (Кем?) Когда хватало смелости, Ханс-Юрген пытался заинтересовать его мессой в Санта-Кроче. От этих попыток он вскоре отказался, потому что смех Батисты жег ему уши и опалял его женственную душу. Йорг время от времени прогуливался по двору, дружески разговаривая с другими просителями, которые знали его и любили. А порой часами сидел в непроницаемом молчании. Двери иногда открывались, а иногда с порога раздавали милостыню. Солнце палило нещадно, и они покупали воду у человека, с коромысла у которого свисали два больших бидона. Они ждали его святейшества, а его святейшество не появлялся.

В таком случае это было определенным соглашением. Возможно, несколько односторонним, размышлял про себя Ханс-Юрген. Сегодня с лоджии некий неотесанный юноша крикнул, оглядывая двор, что его святейшество охотится, что его вообще не было в Риме на протяжении последних двух недель и не будет еще два дня, так почему бы им всем попросту не убраться подальше? Клевета. Или же правда. Узнать доподлинно невозможно — следовательно, соглашение.

— В настоящее время, — сказал отец Йорг, — мы находимся чуть более чем в семидесяти шагах от ворот двора Сан-Дамазо, и вскоре вы сможете увидеть слева от себя церковь Санта-Чечилия. Поилка для скота расположена перед нами и правее, шагах, может быть, в тридцати.

— Да, — сказал Ханс-Юрген, замедляя шаг.

Они уже миновали поилку и на самом деле вообще были не на пьяцце. День близился к вечеру. Улицы пустели.

— Что, уже наш проулок? Быстро же мы обернулись, брат Ханс-Юрген!

Несколько недель назад он попытался уговорить приора держаться за его плечо при хождении по городу. Это предложение было отвергнуто. Вскоре после этого начались пояснения о том, что их в тот или иной момент окружало, — Йорг шел, уверенно указывая налево и направо, и Ханс-Юрген обнаруживал, что смотрит на указанные ему ниши или же участки открытого неба, напрасно пытаясь отыскать какие-нибудь следы палаццо кардинала Сан-Джорджо или звонницы церкви Санта-Мария, хотя его собственные глаза говорили ему, что их там нет и никогда не было. Слепота приора воздвигла второй город, город блуждающих ориентиров и причудливых улиц, беглых церквей и галопирующих дворцов: Рим Йорга. Высшей его точкой был «Посох».

— Ну вот и пришли, — сказал Йорг, хотя все еще был в десяти футах от входа и Хансу-Юргену пришлось осторожно подвести приора к двери наискосок.

Внутри же их роли поменялись: когда они шли через темноту коридора, Ханс-Юрген обнаружил, что его ведет за собой шагающий уверенной поступью слепец.

— Вы слышите, брат Ханс-Юрген?

Из их комнаты донеслось приглушенное ворчание. Через полуоткрытую дверь виднелся широкий клин света. Удар. Ворчание. Еще один удар. Какая-то возня. Йорг распахнул дверь и ворвался внутрь. Ханс-Юрген последовал за ним.

Ханно удерживал Сальвестро на полу, одной рукой обхватив ему рот, а Георг наносил удары. Ворчания исходили от избиваемого, который выпучивал глаза всякий раз, когда кулаки погружались ему в живот. Над ними стоял Герхард, поднявший голову лишь тогда, когда Георг остановился.

— Воровство! — воскликнул он в знак объяснения, причем его ярость была в равной мере направлена на Йорга и на распластанную жертву: Сальвестро бился, исходил рвотой и пытался восстановить дыхание. — Поймали его на месте преступления: он засунул нос в ваш драгоценный сундук.

Ханс-Юрген увидел, что сундук открыт. Он прошел через комнату и порылся внутри, поднимая оловянный лязг. В сундуке было почти пусто, о чем он и сказал. Сальвестро, задыхаясь и кашляя, пытался подать ему какой-то знак.

— Ваша обезьяна ополчилась на вас, приор. Вас предупреждали о том, что это случится.

Герхард и не пытался скрыть своего удовлетворения.

— Чепуха, — спокойно отозвался Йорг. — Если вы говорите о Сальвестро, то я уверен, что он не действовал нам во вред: значит, на то была благая причина.

— Где же тогда серебро? — заговорил Ханно, угрожающе выпячивая челюсть.

Все трое уставились на Йорга, и тот ответил:

— Уверен, что если он его и взял, то только в целях лучшей сохранности. Он наш верный слуга, разве это не правда, Сальвестро?

Сальвестро кашлял и пытался что-то сказать. Ханс-Юрген услышал то ли «яхь», то ли «ихь» — какое-то неразборчивое бульканье. Снова последовал кашель, а затем он более отчетливо произнес:

— Это я их поймал. Застукал их.