Чтение онлайн

Она поворачивалась от одного к другому, выкрикивая каждому в лицо один и тот же вопрос:

— Отвечай, как?!

Братья молчали.

— Они у Игуэдо, — сказала она категорическим тоном. — Неважно, верите вы или нет. Они живы. И скоро будут в Нри.

У всякой мерзости есть своя патология. Мелкие ручейки и притоки размывают отдаленные возвышенности, а затем лесные реки делят между собой водосборные площади, отлагая тощие слои драгоценного черного ила вдоль украшенных сочной растительностью берегов. Каждый такой берег — это пышная лента камышовых и тростниковых зарослей, где в поисках рыбы бродят цапли и красноногие утки, это зеленый палисад волокнистых стволов, могучая живая изгородь, укоренившаяся в мелкозернистой рыхлой почве. И это обманка, потому что через три шага почва делается тощей и песчаной, начинается лес, в котором узловатые канаты разветвленных и неглубоких корневых систем извиваются, поднимаясь и погружаясь снова в выщелоченную и изобилующую гравием землю, ища в дальних землях фосфаты для лесных великанов с непомерным аппетитом — красных, железных и камедных деревьев, абаши и эритрофлеумов, которые истощают и без того бедные почвы на мили вокруг, не питая ничего более полезного, чем самонадеянная потребность быть выше своих соседей.

Блуждающие корни этих многоногих монстров, напоминающих Гидру с ее волосами-змеями (Сальвестро вот-вот споткнется об один из таких корней) закачивают древесную пищу на высоту в сотню футов и более, где глянцевитые кроны впитывают дополнительный солнечный свет, словно объемистые зеленые губки, и производят ярко окрашенные цветы, по большей части маленькие и изысканно задуманные. Птицам они очень по душе. Все остальное пребывает ниже и находит свой путь во мраке, потому что все проблески и промельки способствующих росту солнечных лучей, проникающие сквозь светопожирающий лиственный полог, перехватывают самые сильные из претендентов, в число которых входят пятидесятифутовые бальзамические деревья, мягковолокнистые атласные деревья, рожковые деревья с перистыми листьями и длинными подвесками стручков, сенегальские пальмы, образующие плотные заросли, гвинейский перец, андироба, и все они простирают жадные до солнца листья, подбирая оставшиеся лучики и беглые вспышки, так что дно леса освещается лишь самыми смутными крапинками и отблесками, тем, что случайно утекло сверху. Здесь растут папоротники, а иногда — пушица. Лианы забрасывают свои лассо, ползут вверх, перепутываются и снова спускаются. По-настоящему здесь процветают лишайники и мхи, а сами деревья роняют семена, у побегов которых вряд ли достанет времени, чтобы образовать непроходимые заросли, прежде чем их родители заморят их голодом. Земля внизу перегружена и опустошена взаимоисключающими аппетитами древесных чудовищ, меж тем как солнце вверху умело на этом играет, чтобы завлекать их все дальше и дальше от их тощего основания, чтобы они тянулись все выше и выше в отчаянном состязании, целью которого является удушение всего вокруг, — и вот корни оказываются неспособными питать крону, листья истончаются, затем жухнут, коричневеют и опадают, медленно кружа вниз, к лесному дну, где быстро начинают становиться перегноем у подножия стофутового ствола, совершенно бесполезного и уже гниющего, который рано или поздно — неизбежный финал — обрушивается среди своих соседей-победителей: разящее, сокрушительное, катастрофическое падение гигантского древесного трупа, сплетения ветвей, сучьев и ярких орхидей. Пища для термитов.

Но временами — или изредка, или всего раз-другой — лиственный купол разрывается. Открывается залитая солнцем гавань. Из земли выпрыгивает ползучий пырей и живет в счастливом дружестве с маленькими кустами и цветами, ярко-красными рододендронами, например, со случайным диким ямсом. Растения цветут, дают семена, и из значительной части этих семян получаются обновленные версии того, что цвело здесь раньше, не настолько большие для того, чтобы удушать соседей, но вполне достаточные для самовоспроизведения. Проблема питания разрешается путем бессловесных подпочвенных переговоров, итогом которых становится справедливое распределение благ, удовлетворяющее все стороны. Вокруг жужжат и танцуют неторопливые, лишенные страхов и предпочтений пчелы, занимаясь опылением внутри этого маленького парадиза — хотя и окруженного хмурыми утесами давящего леса, — этой счастливой экотопии, где вокруг прыгают воловьи птицы, невзирая на отсутствие волов, где прекрасные цветы можно собирать целыми охапками, хотя никто их никогда не собирает, где нет места паразитирующим лианам, и поэтому те ничего здесь не душат, где все остается нетронутым, чистым и мирным.

Затем гниющий ствол весом в двадцать пять тысяч тонн, воздев плеть, сработанную из собственных ветвей и шести видов ползучих растений, обрушивается из ниоткуда и разравнивает все вокруг, а злобные маленькие ростки дают побеги, чтобы укрыть эту область светонепроницаемым лиственным занавесом, убивая все, что внизу, и заново утвердить мерзкие нормы леса, которые, начиная со скудости почвы и кончая плохим освещением, от стержневых корней до самых верхушек крон, сводятся к медленной голодной смерти, детоубийству, древесной жестокости и жадности. Так все происходит в вертикальном направлении.

Но по сторонам-то, по сторонам… Гигантские черные стволы вздымаются из крапчатых горбов нижних древесных крон и поддерживают пустотелые купола вверху. В лишенном земли и неба слое воздушного пространства, подвешенном между нижним и верхним пологами, снуют плодовые голуби и цесарки. «Верх» несколько светлее «низа», но оба составлены из непрочной зелени, словно один есть точное отражение другого, так что вдоль и поперек простираются сплошные отражения. В этой промежуточной зоне с измерениями полная неразбериха (что есть высота?), белки, ящерицы, небольшие обезьяны и шимпанзе взбираются и спускаются, не различая особо этих диаметрально противоположных движений, а высокомерные и забывчивые деревья, отнюдь не способствуя правильной ориентации, десятилетиями поощряют эту смертоносную чехарду. Неудивительно, что крыланы спят вниз головой: «вверху» и «внизу» здесь являются зыбкими понятиями, вертикаль становится невозможной, превращаясь в серпантинные петли, причудливые извивы, лемнискаты поворотов и разворотов… От слова «верхушка» здесь, вверху, нет никакого толку, да и внизу пользы от него ненамного больше.

Внизу, под нижним пологом, и пребывает сейчас Сальвестро, на земле, или даже на уровне земли, ибо он только что споткнулся об один из зловредных, узловатых, трудноразличимых корней. Встревоженный глухим ударом зяблик всматривается вниз и видит то, что представляется ему очень большим и неубедительно окрашенным под краба коричнево-белым существом, неподвижно лежащим в грязи. Похожее на хомячка животное, уши которого украшены кисточками, подергивает носом, выглядывая из норки, и замечает единственный почернелый палец, видимый через дыру в подошве башмака Сальвестро. Запутавшись при падении в лесной растительности, Сальвестро умудрился набрать в рот земли, кислой на вкус и очень скрипучей из-за обилия песка. Потеряв на мгновение возможность дышать, он не в состоянии выплюнуть землю и вынужден ее проглотить. Похожее на хомячка животное удаляется обратно в норку. Зяблик осознает, что ошибся, и утрачивает интерес к происходящему. Заблудившийся муравей-солдат, несущий в своих жвалах веточку, сталкивается с огромным и необычайно трудным препятствием. Сальвестро кашляет. Землетрясение? — гадает муравей и роняет веточку. Сальвестро принимается двигать пальцами ног, потом и другими членами, поочередно проверяя их на предмет возможных порезов и переломов, тратя на это много времени, потому что он все еще не выпутался и все равно не может встать, потому что последние звуки погони растаяли несколько часов назад и, наконец, потому что начиная с того мгновения он оказался безнадежно затерянным посреди этого леса за тысячи миль от дома (что бы ни понимать под домом) и, не имея ни малейшего представления о том, где сейчас находится, не видит необходимости идти куда-то еще, где он точно так же не будет знать, где он. Если его обнаружат, то, видимо, забьют насмерть дубинками — это сделает маленький отряд горланящих черных людей под предводительством братьев Уссе. Толпа, готовая вершить самосуд. Кажется, он всю жизнь собирает такую толпу вокруг себя.

Итак, он лежит какое-то время лицом вниз, прямо в грязи, глотая воздух и вихляя ногами, а потерявшийся, как и он сам, муравей, резонно предположив, что это нечто, значительно превосходящее его по размерам, может и двигаться намного быстрее его, карабкается по рукаву рубашки, пролезает в маленькую дырочку и запутывается среди вьющихся волос подмышки Сальвестро, где и укусит его ровно через восемь минут. Пора подниматься, одновременно думают Сальвестро и муравей, пусть даже один клочок леса очень похож на другой…

Он встает и вглядывается во мглу. Бесформенные пятна менее плотной листвы и нерешительные просветы во мраке, так напоминающем подводный, плывут и дрейфуют, как шаткие облака, нависая над землей и направляясь наобум, иногда сталкиваясь друг с другом и сливаясь, иногда разбухая или же усыхая и сходя на нет. Теней здесь нет — свет слишком расплывчат, — только пасмурная светотень, налетом покрывающая лес и смазывающая контуры его обитателей, ломая очертания и обескровливая краски, так что они мутнеют и накладываются друг на друга, в избытке производя усредненные оттенки светло-коричневого и хаки. Увиденный в полусвете лесного дна, один кусок леса в самом деле почти неотличим от другого. При взгляде сбоку то же самое касается и всего, что в пределах этого куска находится. Вдоль горизонтальных осей соответствий и иерархий массивные контрфорсы тополей вполне могут оказаться двадцатифутовыми термитниками, или гниющими пнями умерших кедров, или задыхающимися от лиан атласными деревьями, в то время как сами лианы и другие ползучие растения напоминают — отнюдь не отдаленно — змей, больших и маленьких, причем маленькие желтые змеи выдают себя за молодые пальмовые ветви, молодые пальмовые ветви — за бамбук, а бамбук — за различные виды слоновой травы (которая, однако, не имеет к слонам никакого отношения, хотя существует некий жук — очень острый в зажаренном виде, — обожающий трухлявую древесину и добывающий ее с помощью изогнутого и заостренного рога, расположенного на кончике его носа…). Сок, стекающий по стволам копайских деревьев, бродит и пахнет как лесные орхидеи, или так оно было бы, если бы сами орхидеи не пахли падалью. Леопарды на отдыхе выглядят (и так же редки) как смутно пестреющие пятна солнечного света, падающего на влажную черную землю. Леопарды в движении похожи на умирающих и падающих из своих похожих на стручки гнезд трутней, а последние напоминают высоко ценимые, но ядовитые клубни тололо. Нелетающие насекомые притворяются сучками, листьями, ядовитыми плодами и несъедобными лишайниками. Лес распространяется во все стороны посредством имитации и поиска аналогов. Попугаи — его герольды, а первобытный хамелеон — его король: вот он идет, пестрясь и переливаясь в соответствии с местностью, поднимая за раз лишь одну лапку и опуская ее снова с преувеличенной осторожностью, как если бы земля все еще оставалась мягкой, как если бы один неверный шаг мог привести к тому, чтобы он с верещанием погрузился в грязь, покрывавшую все в те времена, когда Эри еще не сделал ее твердой, превратив ее в ту землю, которая все здесь определяет, для всего является и патологией, и вылинявшей основой… Все здесь в конце концов лишается корней, опрокидывается, падает, возвращается в ожидающую почву, откуда когда-то поднялось. А в промежутке все здесь выглядит, или пахнет, или ощущается на вкус, или звучит как что-то другое.

— Ay!

Кроме Сальвестро. Потерявший шляпу, натерший мозоли, исцарапавший ноги, с грязью во рту, с дырой в башмаке, оборванный, потный, голодный Сальвестро пока что не похож ни на что другое в этом лесу. Было время — давным-давно и далеко-далеко, — когда он почувствовал бы себя здесь как дома. Эти деревья и кусты, кедровые чащи и колючие кустарники вызывали в его памяти другой лес, более влажный и холодный, но все равно узнаваемый в этой своей чудовищной и преувеличенной версии. Может ли он снова в него погрузиться? Может ли этот лес в каком-то смысле сделаться тем? Сальвестро грязен и растрепан, волосы его взъерошены и все в репьях. Если бы он мог снова разучиться говорить, смешаться со всем этим, раствориться в мелких шорохах и потрескиваниях, свистах и жужжаниях, скрипах, карканьях и кашлях, потерять себя в этом лесу, как если бы он был тем… Сможет ли он снова стать таким, каким был тогда? От чего именно убегал он несколько часов назад, когда они втроем ворвались в лес, разделились там, чтобы сбить с толку преследователей, и бросились вперед, даже не договорившись о месте встречи? Сальвестро, опять спасающийся бегством с места преступления, преследуемый праведным гневом толпы, орущей вослед вору, укравшему самого себя прямо у них из-под носа. Может он вернуться в прежние времена или нет?

Нет, они или слишком далеки, или недостаточно далеки. Если он и вернется куда-то, то не в лес. Не в тот и не в этот. Он задолжал себя где-то в другом месте, другим кредиторам.

Так или иначе, муравей кусает Сальвестро, и Сальвестро раздавливает муравья. Затем он отмечает, что день идет на убыль и прохладная утроба леса становится еще мрачнее, и бредет меж гигантских стволов или перелезает через их подобные плавникам контрфорсы, ногами расчищает себе путь через заросли папоротников и заносы ярко-желтого хлопчатника, карабкается через овражки, в которых плещутся и журчат крохотные ручьи, задирает голову, чтобы увидеть высоко вверху сплетения ветвей, украшенных гирляндами лиловых вьюнков и опутанных одеревеневшими лианами, следует вдоль полосок голой земли, которые ведут по всем направлениям к местам пересечения, откуда исходит еще больше полосок, — и, насколько понимает Сальвестро, он никуда не идет, а просто двигается через лес, принюхиваясь и неверно истолковывая летучие запахи земли, древесной плесени, свиного навоза, грибных спор, виноградного лука, кисло-сладких перцев, меж тем как земля поднимается длинным вогнутым склоном, по которому Сальвестро, кажется, взбирается целую вечность, потом она выравнивается, и некий новый запах, клубясь, доносится к нему сквозь деревья, острый, знакомый, процеженный через лес, спеша наполнить его подрагивающие от любопытства ноздри… древесным дымом.

След запаха извивается и поворачивается, ведя Сальвестро за нос вокруг зарослей усыпанных цветами кустов в два раза выше его роста. Он крадется и подбирается ближе, продолжая принюхиваться. Потом останавливается.

Десять тысяч человечков висят, раскачиваясь, среди ветвей дерева офо. Их руки, ноги, головы и туловища — это палочки, соединенные узелками и разбухшими наростами, приблизительно обозначающими локти, колени, лодыжки, шишковатые плечи, паховые области, телесные сочленения и хрупкие конечности. Трупы упавших грудами лежат вокруг ничем не примечательного ствола. Среди веточек растут редкие черные цветки, совсем небольшие. Деревья офо кровоточат, если их надрезать, но никто их не надрезает, никто не прикасается к ним, никто даже не приближается к рощам, где они растут.