Чтение онлайн

Вечером я проводил своего юного земляка на берег, где его уже ждали товарищи с сейнера. Забылось его имя, да и мы с ним больше так и не встретились никогда, к сожалению. Был он, и нет его, сел в шлюпку и уехал в свою современную жизнь. А я остался на берегу с растревоженной памятью о прошлом. И эта память снова звала в дорогу…

Это было моё единственное самостоятельное путешествие по Камчатке, длившееся целых три дня…

Получив от своего бригадира Чердынцева неурочный отпуск на период замены ловушки ставного невода, я в тот же день с утра отбыл в город на попутном буксирном катере. Недалеко от Ковша зашёл в тралфлотовское общежитие к Володе Глушко – он был дома по случаю воскресенья. Объяснил ему, куда направляюсь. А он, заметив, что я слишком легко одет, предложил мне надеть его совсем ещё новую фланелевую куртку.

– Через бухту долго ехать, задубеешь, – сказал он. – На море ещё будет прохладно… И не возражай, здесь, в городе, мне проще купить такую же.

И проводил меня до морского трамвая – так здесь называли пассажирский катер, ходивший регулярно, вроде бы даже пару раз в сутки, на противоположный берег Авачинской бухты, где находился посёлок Рыбачий, а в прежние времена он назывался ещё Новая Тарья. Именно там я родился.

Сколько шёл туда катер, я уже не помню, но показалось очень долго. И было, в самом деле, очень зябко даже в застеклённом салоне с деревянными лавочками, как и в обычном городском трамвае той поры. Так что я не раз добрым словом вспоминал Володю, заботливо подарившего мне свою тёплую куртку. Почти всю дорогу я стоял на палубе и с волнением смотрел на причудливые очертания скалистых берегов, до боли знакомых мне с раннего детства. Не один раз в ту пору я бывал маленьким пассажиром на деревянном рыбацком катере, проходившем мимо этих серых скал, смотрел на них с искренним детским восторгом, и рядом со мной стоял молодой и сильный мой отец. Вот там далеко слева, ближе к выходу в открытый океан, всё так же рядышком стоят на страже знаменитые кекуры Три брата, неусыпно стерегущие ворота Авачинской губы. А почти прямо, напротив этих окаменевших братьев, у другого уже берега, в задумчивости забрела от скал в морские воды дородная каменная глыба кекура Баба. Потом также слева, медленно проплыли еле угадываемые среди зелёных сопок берега скрытой от людских глаз бухты Богатырёвка – там во время войны, помнится, стояла небольшая флотилия высокобортных торпедных катеров американской постройки. А вот, уже справа показался невысокий обрывистый берег полуострова Крашенинникова, где совсем недалеко от скального срыва были наши огороды – там мы с мамой в последние годы жизни на Камчатке выращивали картошку, репу и морковь. И знакомый с детства причал…

Вроде бы ничего не изменилось, всё по-прежнему привычно. Те же производственные помещения рыборазделочного цеха на галечной косе и галерея бетонных засолочных чанов под навесом. А сразу за ними – обязательная рукотворная гора намороженного за зиму технологического льда, надёжно укрытая от летнего солнца своеобразной шубой из крапивных мешков, освободившихся из-под соли. Ну а в самом конце косы, где уже начинаются откосы полуострова Крашенинникова, всё так же дремлют на деревянных катках какие-то промысловые судёнышки, отслужившие уже свой рыбацкий век. Однако что-то особенно привычное в этой пейзажной картинке на этот раз отсутствовало напрочь. И только ступив на истёртые плахи причала, я понял, чего здесь самого существенного не хватает: не было у пирса под разгрузкой просмолённых кунгасов, до краёв наполненных свежей выловленной рыбой – лососем или сельдью, и размеренной суеты рабочих в оранжевых спецовках возле них. Да, уловы лосося на Дальнем Востоке сразу после войны резко сократились, а нагульная сельдь в такую раннюю летнюю пору, и я это знаю с самых детских лет, ещё не подходит к берегам. Как и жирный осенний окунь-терпуг.

Вместе с другими пассажирами катера я свободно прошёл в посёлок через распахнутые настежь ворота рыбокомбината, и, честное слово, как-то особенно учащённо забилось моё сердце: я узнавал места, в которых родился и потом прожил последние мои детские камчатские годы, как будто и не уезжал отсюда совсем. Да и прошло, собственно, всего-то каких-то девять лет с той памятной поры. Вот слева, на плоской терраске у крутого склона сопки, одиноко стоит длинное одноэтажное здание из потемневшего бруса, в пазах между венцами которого, как и всегда прежде, всё ещё видны серые жгуты утеплительной пакли. Это местный клуб, где работал киномехаником Юра Горященко, а я в его кинобудке через маленькое окошечко бесплатно смотрел кинофильмы – редкая привилегия по тем временам для простого мальчишки, ведь не каждому судьба дарила такого старшего друга. А дальше неширокая улица через весь посёлок проходит мимо старенького уже, но по-прежнему крепкого приземистого здания школы-десятилетки, где я проучился весь пятый класс и одну четверть шестого. Вместе с нами учились и несколько ребят из посёлка базы подводных лодок, расположенной на южном берегу полуострова Крашенинникова, но они держались от нас, детей рыбацких, несколько особняком, и никто из них так и не задержался в моей памяти. Зато до сих пор помню как живого нашего строгого и доброго директора, белоголового солидного человека, ходившего всегда в тёмно-синем костюме и при галстуке. Он преподавал математику, и у него были удивительные разные глаза: один карий, а другой синий. Причём один глаз смотрел на нас всегда со строгим прищуром, а в другом также всегда пряталась лукавая улыбка. Никогда больше я не встречал людей с такими удивительными глазами, видимо, обладающими сильным разнополюсным магнетизмом, взгляд которых одновременно удерживал на расстоянии и тут же притягивал тебя к себе. Конечно, мы немного побаивались своего директора и в то же время очень его любили, и практически любое его слово, даже случайно обронённое, было для нас истиной в последней инстанции. А вот фамилии, или хотя бы имени-отчества предательница-память моя так и не сохранила, бумажки же с записями тех лет также развеяло по долам и весям неумолимым ветром быстро летящего времени.

А вот и тот самый магазин с высоким крылечком, где я несколько раз торговал пучками редиски и морковки, сгорая поначалу от стыда, но получая зато некий утешительный бонус в виде кулёчка липких конфет-подушечек за часть вырученных от торговли денег. Недалеко от этого памятного мне магазина и прямо слева под сопкой приютилась усадьба моего крёстного, куда я и направил свои стопы. Хотя видел уже сразу за ней длинный домик, в котором одна из четырёх квартир когда-то была нашей, но теперь в ней жили уже незнакомые люди, и мне там делать было нечего. Виделась за нашим бывшим домом и большая усадьба многодетной семьи Ведерниковых, но я уже знал, что все они тоже давно живут где-то на материке. Ну а дальше дорога почти спускалась к берегу бухты Крашенинникова, но, не доходя до него, она сразу за усадьбой Ведерниковых круто сворачивала на юг и в сторону бухточки Ягодной, где, как мне уже рассказывал кто-то из местных жителей ещё в Лагерной, теперь была военная база гидросамолётов. А туда мне тоже было не надо.

И вот пишу я сейчас всё это и диву даюсь: как чётко я всю эту географию местного масштаба вижу и сейчас, буквально всего за месяц до своего 80-летия! Так что впору покаяться за свои уж очень несправедливые слова в адрес собственной памяти и снова с искренней благодарностью сказать, какая она у меня всё-таки умница…

У Горященко меня приняли как родного. Правда, ребят я у стариков не застал. Нина и Люда уже повыходили замуж, вроде бы даже за местных военных, и давно оставили дом родителей. А Юра к тому времени был ещё не женат, по-прежнему жил с родителями и работал всё в том же клубе киномехаником, и пришёл он домой только поздно вечером. Крёстный и тётя Мария меня сразу усадили за стол ужинать, налили мне и себе по стопке разведённого водой спирта и начали расспрашивать меня о родителях, а также и о своём житье-бытье рассказывать. Говорили и о недавнем жутком цунами, от которого пострадали многие рыбацкие сёла на восточном побережье. Поведали мне некоторые жуткие подробности того страшного бедствия, вызванного разбушевавшейся стихией. Кстати, от них я и узнал, что Варлаковы, с которыми в Вилюе дружили мы семьями, живут теперь в посёлке на западном берегу бухты Крашенинникова, который теперь уже носил имя Советский, а раньше там был просто рыболовецкий колхоз имени Сталина. Когда мне сказали, что добраться туда по-прежнему довольно проблематично, если только вдруг не подвернётся какая-либо оказия, то я очень расстроился. Но, когда пришёл с работы Юра, и мы обнялись с ним как родные братья, он меня успокоил: мол, есть один верный вариант, но только ранним утром. И мы снова с ним дружно спали на одной кровати, будто родные братья…

В то время ещё не была надёжно развита телефонная связь не только на Камчатском полуострове, но и по всей стране, не говоря уже о сегодняшней ситуации, когда компактный мобильник лежит в кармане практически у каждого жителя России почти с детсадовского возраста. Поэтому сообщить Варлаковым о моём приезде к ним было просто невозможно. А добирался я на противоположный берег залива Крашенинникова в посёлок Советский, домики которого с тарьинского берега и не различишь простым глазом на фоне зелёных сопок, увенчанных вечно белым с просинью пиком вулкана Вилючинского, на тихоходном моторном вельботике не один час. Это был местный почтовый водный транспорт, на котором туда пару раз в неделю доставляли почту, а Юра отправлял в тот поселковый клуб железные коробки с лентами сменных кинофильмов. Где-то на середине почти всегда спокойной бухты ещё досматривали дремотные сны привычные с детства субмарины – всё те же «Щуки» и «Ленинцы». А по правому борту у причала базы, приткнувшись кормой к бетонной стенке, также безмолвно и неподвижно лежала на гладкой воде высокобортная матка этих подводных лодок, провожая нас почти отвесным острым форштевнем.

У Варлаковых я был совсем недолго: к середине дня подворачивалась очередная оказия – катер, следующий в Сероглазку. Но удалось поговорить, обменяться вестями. Тётя Дора накормила вкусным обедом и своими по-прежнему неподражаемыми пирогами, а дядя Максим рассказал подробно о той беде, которая обрушилась на ничего подобного не подозревающих жителей рыбацкого села Вилюй, стоявшего на берегу, непосредственно лицом к океану. Он рассказал, как буквально в мгновение гигантской волной были смыты все домики Летника, вместе с почтой, магазином и стоящими на косе на катках старыми кунгасами, и разметало их обломки по тундре до Зимника и по заболоченной долине Малого Вилюя. И погибли все жители этой низменной части села. По счастливой случайности в живых остался только старик Подкатов, в огородике которого мы подкреплялись редиской и морковкой, когда загорали на пляжике Вилюйки: накануне он уехал по каким-то делам в город.

Дядя Максим, уже немолодой, но всё ещё крепкий мужчина, давно оставил работу на ставных неводах и, видно, перебивался другими и совсем непрофильными заработками на новом месте. Рыбалка для него теперь носила чисто прикладной характер: вместе с соседями ловили закидным неводом рыбу в бухте – для собственной кухни, для корма свиньям, курам и… для удобрения огорода. Об этом он мне сам рассказал, усмехнувшись с горькой грустинкой о былой лихой морской рыбалке. Да и вся теперешняя его усадьба выглядела довольно убого: старенький каркасный домик, обшитый вагонкой, небольшой дворик с сарайчиками. А на вскопанных грядках огородика среди пробивающейся из почвы картофельной ботвы сплошь и рядом из чёрной земли выступали рыбьи кости и чешуя, а то и целиком мелкая рыбёшка, отчего с огорода несло крутой вонью. Ну, а там, у нас в Вилюе, эта семья жила в половине добротного дома под цинковой крышей, самом лучшем в селе. И вот такая метаморфоза. Но я и вида не показал, насколько эта теперешняя картинка произвела на меня удручающее впечатление. Одно меня немного утешило: его ребятки-двойняшки, которые были меня моложе лет на пять-шесть, сейчас были в городе, учились в техникуме и работали на судоремонтном заводе в Раковой бухте, там и жили в заводском общежитии. Дядя Максим дал мне их адрес, и я пообещал к ним зайти на обратном пути. И слово своё сдержал на следующий же день.

Проводил меня дядя Максим до причала, где стоял катер из Сероглазки, а по пути рассказал, что в соседней с селом бухточке Сельдевой собираются строить сухой док для ремонта подводных лодок. Мол, вон до них – рукой подать: прямо напротив села через пролив, на берегу полуострова Крашенинникова. «Вроде бы и город для подводников здесь собираются построить», – сказал дядя Максим. Но я, каюсь, тогда, в начале лета 1957 года, нисколечко ему не поверил. А когда, уже много лет спустя, я услышал вдруг о новом камчатском городе под именем Вилючинск, то сразу же вычислил его месторасположение и порадовался за семью моих вилюйских земляков: надеюсь, что и в их судьбе теперь тоже случились хорошие перемены.

Конец ознакомительного фрагмента.