Чтение онлайн

Дал ей бумажку с надписью «Выездная виза». Она посмотрела изумленно, потом говорит: «Но… я не могу поставить визу Великобритании на какую-то бумажку. Пожалуйста, простите. Вам, вероятно, придется подождать какое-то время. У вас есть где остановиться в Вене?» — «Да, у меня тут друзья». — «Я сегодня же пошлю запрос в Лондон, в Форин-офис. Извините, мистер Баршай».

Я остался в Вене, у друзей, в каком-то солнечном, тихом чистилище. Уходил утром и гулял по городу, бродил по улицам, сидел в парках, ходил на концерты, в оперный театр, немало послушал опер в хорошем исполнении. А когда возвращался, жена Артура или, если она была на службе, то их работница вручала мне список: кто звонил сегодня. Звонили, удивительным образом, многие. Звонили европейские менеджеры, прикидывали, можем ли мы посотрудничать. Немецкий импресарио предложил мне возглавить Штутгартский оркестр. Но чаще всех звонил Исаак Стерн.

Кроме того, что он был всеми любимый прекрасный скрипач, он был еще как бы староста всех скрипачей мира, активист, многим людям помогавший. Стерн очень хотел, чтобы я ехал в Израиль, он был большим другом Израиля. Потом позвонили от Голды Меир. Мне стало неловко: ведь мне удалось уехать только благодаря Израилю, и если им действительно важно, чтобы я приехал, я не смею отказываться. А затем позвонила министр культуры Израиля. «Мы вас очень ждем. Мы просим принять руководство нашим Камерным оркестром». Я поблагодарил и сказал, что безусловно согласен. Только прежде должен заехать в Лондон: министерство иностранных дел все-таки разрешило мне лететь с моей странной бумажкой. Немецкий импресарио с уважением отнесся к моему решению, сказал: ладно, мы еще вернемся к нашим переговорам, вы можете просто работать со Штутгартским оркестром, не становясь шеф-дирижером.

Я прилетел в Лондон, в аэропорт Хитроу. «Паспорт», — попросил пограничник. «Нету». — «Как это?» — «Вот так и так». — «Людей без паспорта не бывает». — «Увы». Английский у меня был тогда еще неважный, я объяснял, как мог. Пограничник не понимал. Позвонил куда-то, пришел старший офицер. Выслушал меня. «Ага, — говорит, — понял. Вы хотите сказать, что лишены гражданства». — «Так точно, сэр». — «Но как это может быть?» — «В стране чудес и не такое бывает». Он засмеялся. Потом крепко задумался и спросил: «Мистер Баршай, позвольте тогда спросить вас: надолго ли вы приехали в Англию? Когда собираетесь обратно?» — «Никогда», — ответил я. Он широко улыбнулся, козырнул мне и говорит: Very welcome to Britain, sir!

Я вышел в зал — навстречу Виктор Хохаузер. Привез к себе домой, второй этаж был приготовлен для меня: две комнаты, красиво обставленные, ванная, кухня. «Тут, — говорит, — до тебя жил Славка». Кухней пользоваться не пришлось: Хохаузер повел меня в итальянский ресторан и сказал: «Для тебя здесь открыт кредит. Можешь приходить когда захочешь, тебе все бесплатно». Я был тронут. Вскоре мне открылись некоторые оттенки: я оценил не только теплоту и щедрость, но и разумность такого приема. Приехал поговорить со мной из Цюриха директор оркестра Тонхалле. Я встретил его в этой красивой квартире, потом отвел в ресторан — и увидел, что он впечатлен моим, так сказать, положением здесь, видит, что имеет дело с «серьезным человеком», как сказал однажды скрипач из кондрашинского оркестра, когда я репетировал с ними Четвертую Бетховена. Я несколько раз просил повторить какое-то место, а музыканты зароптали: «Зачем повторять, если уже получилось вместе?» Я говорю: «Вместе — не единственная наша задача». И тогда их концертмейстер встал: «Ребята, как вам не стыдно. Вы что, не видите, перед нами серьезный человек!» Очень я смеялся. Ну вот, директор Тонхалле тоже увидел, что перед ним серьезный человек, не похожий на бедного эмигранта. Но я уже связал себя с израильским оркестром и принять его предложения не смог бы. Но он, правда, его и не делал, только прощупывал почву.

Хохаузер говорит: «Сегодня вечером Стерн играет в Альберт-холле. Три концерта — Бах, Бетховен и Брамс с оркестром. Пойдем». Мы пришли, сидели рядом с Баренбоймом, потом все вместе пошли на прием. Подходит ко мне элегантный молодой человек, симпатичный, одет с иголочки. Приветствует, представляется «Дэвид». Стал расспрашивать о моем отъезде из СССР. И как-то участливо, входя в детали. Я рассказываю. Он хорошо говорит по-немецки, это меня тоже расположило к разговору. Вспоминаю мадам Ибрагимову из ОВИРа, разные другие подробности.

Беседовали целый вечер, потом меня забрал Баренбойм, и мы поехали к нему домой. Они с женой жили неподалеку. Его жена, гениальная виолончелистка Жаклин Дю Пре, была прикована к инвалидному креслу, у нее был рассеянный склероз. Лет за десять до этого, еще до болезни, она приезжала в Москву, занималась с Ростроповичем, и он сказал, что это единственная виолончелистка, которая может превзойти его самого. Я был потрясен трио Бетховена, которое она записала, уже будучи больной, с Баренбоймом и Цукерманом. Ее пальцы теряли чувствительность, она контролировала их усилием воли, была вынуждена смотреть на них, чтобы сыграть правильно. И вот мы пошли. Очаровательная, очень умная, очень молодая и очень сильная. Она прожила потом еще десять лет, и мне рассказывали, что после смерти ее виолончель работы Страдивари была названа в ее честь. Теперь она всегда будет переходить от владельца к владельцу и числиться во всемирном каталоге под именем «Страдивари Дю Пре».

Наутро звонит Хохаузер. «Знаешь, кто был этот молодой человек вчера?» — «Понятия не имею». — «Дэвид Оуэн». Министр иностранных дел Великобритании. «Сегодня утром, — говорит Хохаузер, — он выступал в парламенте, и вся его речь была посвящена тебе. Тому, как тебя не выпускали, как резали паспорт на кусочки, как не давали визы. Должен сказать, он имел большой успех с этой историей. Он только что звонил и просит привезти тебя в Хоум-офис». Это министерство внутренних дел.

Мы поехали. Я подождал двадцать минут, и мне принесли английский паспорт. Ну, точнее, это был еще не совсем настоящий паспорт, а специальный, только для путешествий, но через некоторое время я получил гражданство Великобритании. Мне помог Менухин, он обратился к принцу Чарльзу, с которым мы к тому времени были уже знакомы, я расскажу, и паспорт мне выдали самый настоящий.

А пока вручили временный, travel document, в котором было написано: «Действителен без виз во всех странах, кроме СССР». Когда я благодарил Оуэна, то спросил:

«Почему кроме Советского Союза?» Он ответил: «Правительство Великобритании, все Соединенное Королевство своей честью и мощью несет за вас ответственность. Но мы не можем отвечать за вас в России, потому что эта страна непредсказуема».

Однажды Белоцерковский сопровождал Галину Уланову то ли в Нью-Йорк, то ли в Париж. По опыту было известно, какой прием окажут ей прямо у трапа. Но она — простая великая балерина, а он руководитель делегации. И Белоцерковский сказал слова, которые молва разнесла по всей музыкальной Москве. «Значит, порядок выхода такой: сначала выхожу я, потом — Галина Сергеевна».

Я почему-то вспомнил эту историю, когда вышел из самолета на трап в Тель-Авиве, с сумкой через плечо — и увидел, как меня встречают, с какой теплотой, с каким энтузиазмом. Честно говоря, я не мог сдержать слез.

Пошли интервью, пресс-конференции, переговоры — Хохаузер, прилетевший со мной, тоже во всем этом участвовал. Каждый день про меня что-нибудь рассказывали по радио, звали на телевидение, писали в газетах.

Я познакомился с музыкантами оркестра, сказал в министерстве культуры, что хотел бы порепетировать с ними две недели, познакомить с моими методами работы, а потом уж выходить к публике. «Две недели? — удивились в министерстве. — Не многовато ли?» — «Думаю, зависит от того, знает ли дирижер, что ему делать».

Работать было трудно. Одно дело провести гастроли с чужим оркестром, совсем другое — сделать его своим, в незнакомой стране, не зная языка, на ходу узнавая особенности местного мышления. Во всем, что касалось музыки, серьезных проблем не было. Но мир отношений, бизнеса был в большой степени для меня незнакомым. Другой, прежде мне неизвестной, трудностью оказался климат. Без кондиционеров было невозможно дышать даже в моей прекрасной квартире на тринадцатом этаже небоскреба с видом на Средиземное море.

Публика и критика встретили наши выступления очень хорошо. Через некоторое время оркестр действительно заиграл на высоком уровне, даже если не все музыканты и патроны оркестра понимали, зачем нужен именно высший уровень.

Из серьезных дел, которые удалось там сделать, — израильские премьеры Восьмой симфонии Шостаковича и «Песенок Маргариты» Локшина. К сожалению, в связи с этим вспоминается мне не только прекрасный отклик публики, но и одна неприятная сцена. На генеральную репетицию «Песенок» пришла знаменитая тель-авивская критикесса. Подошла потом ко мне и говорит: «Мистер Баршай, что вы сделали с этой музыкой? Просто потрясающее что-то!» Я удивился: «Это сделал Локшин, он написал эту музыку, а я просто сыграл, и все». — «Да нет, оставьте вы, оставьте. Как будто я не понимаю!» Я был в ярости. Хотя и скрывал. Что она понимает?! Она ведь ничего не понимает на самом деле. Говорю: «Ну а о самой музыке скажете что-нибудь?» — «Да какое это имеет значение? Вы это сделали, вы так сыграли».