Чтение онлайн

— Живую кожу надо срезать?

— Да, конечно…

— Проклятые фашисты, с них бы живьём содрать за такое…

— Не простит им человечество, — нахмурился доктор, — час придёт — расплатятся за всё.

Ребята тоже нахмурились.

— Отомстим! — сказал Мика.

— Отомстим! — отозвался Юка.

Им захотелось немедленно очутиться на войне и бить этих подлых гитлеровцев, которые так казнят детей!

Когда они ехали домой, у Мики перед глазами всё была девочка, лишившаяся лица, а Юке не давал покоя мальчишка, повернувшийся к стене. Кто он? Чей такой? Как ему помочь?

— О чём задумался, Юка?

— Да всё об этом парнишке…

— А я о девчонке.

— Подумаешь, какое дело, давай ей свою кожу отдадим. Ты с одной щеки срежешь, а я с другой, вот ей и две сразу.

— Ты скажешь…

— А что — пожалел? Герой тоже, одной щеки жалко. Вот ногу, собери мы хоть сто штук, ему обратно не приделаешь.

— А твой дед-то живёт себе, не тужит при одной ноге!

— Так ведь он старый. Ему что, а мальчишка, наверное, горюет, что. без ноги его на войну не возьмут. Безногий — не боец.

— Как это — не боец? А твой дед, помнишь, про безногого пулемётчика рассказывал, который у Будённого в Первой конной был? Как засядет на боевую тачанку, как прикипит руками к пулемёту… Та-та-та-та! Никакие ему ноги не нужны… Лихие кони мчат!

— Да, дед здорово это рассказывал…

— Давай его попросим съездить в госпиталь да рассказать всё это мальчишке — глядишь, от стенки и отвернётся.

— Правильно!

С таким решением и вернулись возчики в родные Курмыши.

— Ну, как там Галочка наша, как наша родненькая? — бросилась навстречу Марфа, как только завидела сына.

— Ой, мама, хорошо, уже пальчики двигаются. Она пальчиками шевелит, а на неё весь госпиталь радуется.

— Ты смотри-ка, значит, скоро домой возьмём.

— Да ещё полечат электричеством. Начнёт бегать-прыгать— сейчас же возьмём.

— Лишь бы не заскучала она там, не заплошала без материнской ласки… Слабенькая ведь, несчастная.

— Она-то не заплошает. Там и послабей есть и понесчастней.

И Мика рассказал про девочку, которая лежит с подвешенными руками и совсем без лица. И пожалел, что рассказал.

Мать так плакала, так страдала, что Мика забоялся, не разорвалось бы у неё сердце от горя.

Зато уж не пожалел он чернил, когда сел писать отцу на фронт. Такие казни на головы гитлеровцев призывал, что бумага корчилась и стальное перо не выдерживало. Три штуки сломал, пока одно письмо написал.

Марфа тоже горе не таила, рассказала про несчастную соседкам. И вот уже все курмышские женщины охают и вздыхают, жалея бедную девочку «без лица».

Наслушавшись их рассказов, к Мике забежала Светлана «А я знаю».

— Правда это?

— Правда.

Она только губы поджала: а почему я не знаю? И сейчас же подала сигнал своим девчонкам: «Все на сбор!».

О чём они говорили, неизвестно. Девчонки собрались одни, без мальчишек. И вдруг после этого сбора появились у них на щеках, на лбах, на подбородках какие-то значки-квадратики, ромбики, треугольники. И все пять Светлан, четыре Людмилы и три Тамары расхаживали по деревне с этими значками таинственно грустные.

Как у них мамы и бабушки ни допытывались, что это значит, отмалчивались.

Ребята поинтересовались, в чём дело, но ни одна из Светлан, Людмил и Тамар не проговорилась.

Поскольку имена у них были одинаковые, в школе для отличия девочкам быстро дали прозвища: «А я знаю», Птичка, Булка, а одну Светлану прозвали Луной — уж очень она была щекаста да круглолица.

И вот Светлана-Луна расхаживала какая-то особенно важная. Но почему важничала, она тоже не проговорилась.

— Ладно, — обиделись ребята, — когда-нибудь мы вам зачем-нибудь понадобимся, так сами скажете.

И, конечно, понадобились. Светлана «А я знаю» попросила взять её с собой, когда повезут в госпиталь молоко.

— Скажешь всю правду — возьмём.

— Не могу, мы клятву дали.

— Какую? Зачем?

— А затем, что мы не хотим наших матерей заранее расстраивать. Вот когда дело будет сделано, тогда уж пусть…

Ничего не понятно. Эта Светка была чересчур хитрая. Она потому и вызвалась почту разносить на своих длинных ногах, чтобы первой узнавать все новости. Она не только доставляла газеты и письма, а старалась и почитать их вслух получателям. И всё, что делается на фронте, и как там воюют курмышцы, — она знала во всех подробностях. И охотно делилась с ребятами. А здесь на вот тебе — не желает сказать, что это девчонки задумали.

Обиделись мальчишки и заявили:

— Раз ты нам не доверяешь, мы тебя с собой не возьмём.

— Ах, не возьмёте, ну и сами не поедете! — пригрозила Светлана.

Ребята не придали этому значения и пошли просить деда Акима съездить с ними вместе поговорить с мальчишкой, отвернувшимся к стене. Но старик сказал, что возить сейчас в госпиталь нечего. Коровы почти перестали доиться, в кладовке всего одна фляга молока. А мальчишке ничего не сделается: належится, наскучается, надоест — сам встанет!

Ребята доказывали, что мальчишке совсем плохо, а дед — своё:

— Обойдётся, молодо-зелено… Я тоже глуп был. Не хотел без ноги в родную деревню возвращаться. Невесте на глаза стыдно было показаться… А вишь теперь, как ловко на одной ноге поворачиваюсь! — В конце концов старик всё-таки согласился и сказал — Ну ладно, прокачусь до госпиталя, если Евсей подводу даст.

Ребята помчались к дяде Евсею. А тот мрачно сказал:

— Вы что, газет не читаете? — и показал статью в районной «Заре» о том, что в Курмышах медлят с вывозом сена из лугов, а весна и разлив не за горами…

Заметка была обведена красным карандашом. И ребята сразу заподозрили руку Светланы. Вот вредная девчонка, не могла вручить газету на день позже… когда они были бы уже далеко!

— И правильно нас критикуют, — ворчал дядя Евсей, — не будет сена — не будет и молока. Вот заиграет река и унесёт наши стога, пока мы кто в лес, кто по-дрова! Всё кончено, с сегодня мобилизован весь транспорт!

— Но, дядя Евсей, в кладовке есть одна фляга молока, которую нужно отвезти в госпиталь, давайте мы её доставим на моём рогатом Коне! — взмолился Мика.