Чтение онлайн

Все трудились в дружной семье Учайкиных. Даже Сандрик даром времени не терял — пас целый выводок гусят на выгоне. А про Галинку и говорить нечего — вела все хозяйство. Избу прибирала, кур кормила, за козой, ухаживала, которая вначале-показалась ей страшноватой. И приносила обед своим пахарям прямо на поле.

Собирались все вместе только за ужином. Усталые, но довольные— хорошо, много поработали. Сядут за стол, умывшись, прибравшись, и поставят большую общую чашку с лапшой или с молочной кашей.

И хотя в доме уже есть для каждого тарелка, почему-то хочется именно посидеть вокруг общей' чашки — так оно получается дружней и веселей.

И Галинке нравится поиграть за ужином в ложки, когда они друг о дружку постукивают, встречаясь в одной посуде. И Панасу это кажется интересней.

За едой и неторопливый разговор ведется — как дело на поле спорится, какой урожай ожидается. Хорошо. Заглянут соседки и скажут:

— Смотри-ка, Марфа, какая у тебя ладная семья! Какая у тебя новая родня! Вот бы Григорий порадовался!

А иные позавидуют:

— Ишь какую девчонку ладненькую в дом себе приобрела.

— Ишь какого мальчонку приручила, мал, да удал, золотые руки!

Находились доброжелательницы, что говорили Марфе:

— Девчонку-то хоть на себя запиши. Сходи в сельсовет, там тебе ее оформят. Раз девчонка даже своей фамилии не помнит, пусть будет Учайкина!

— Ой, да разве можно так? Да как это присвоить дите, у которого, может, и своя мать жива?

Соседки охали, ахали, предрекали недоброе:

— Вот ты их выходишь, выкормишь, воспитаешь, силы свои на них положишь, а они подрастут — и фить в разные стороны. И останешься ты ни при чем!

Все это говорилось громко и при детях. Взрослые, они ведь думают, будто дети словно глухие или несмышленые. А дети все понимают, только помалкивают. Вот и Панас долго слушал, долго молчал, но, когда его стали окликать: «Эй, Учайкин!»— вдруг поправил:

— Я не Учайкин, а Подопригора!

Случилось это на поле, где он, сидя на облучке, правил сеялкой.

Марфе сразу доложили, что у ее приемного сына, оказывается, есть фамилия, и произнес он ее с такой гордостью, что сразу видно: никогда этот приемыш ей родным не будет.

Марфа опять отговорилась:

— Ой, милые, да разве родня только по крови да по фамилии? По мне тот родня, кто меня любит!

А, придя домой, всплакнула.

Наверное, Панас догадался, что ее опечалило. Подошел, приласкался и говорит:

— Можно мне вас тоже мамой звать, как Галинка зовет?

— Зови, родной, если тебе сердце велит. Зови, пока свою не найдешь, чтобы от доброго слова не отвыкнуть.

— Я и тогда буду вас так звать, когда свою маму найду.

— Ну и хорошо.

— Когда война кончится, мы вместе на Украину поедем, там у моих дедушки и бабушки свой дом… И тоже их к себе в родню возьмем.

— И в Ленинград поедем! И в Ленинград поедем! — запрыгала Галинка. — Мою бабушку и дедушку тоже найдем!

— Поедем, конечно. Только скажи, как их звать-то? — улыбнулась сквозь слёзы Марфа.

— Звать их дедушкой и бабушкой, это я знаю.

— Ну, а папу с мамой, может, вспомнишь?

Галочка задумалась, глаза её туманились, и Мика в таких случаях хмурился и говорил коротко как отец:

— Мать, не надо.

Мать прекращала разговор, как бывало и при отце. А потом однажды наедине спросила Мику:

— Ну, а вот в школу придёт ей время идти, под какой же фамилией она пойдёт?

— Так и пойдёт — Галина Ленинградская! — ответил сын.

Весенний сев подходил к концу. Трудодней Мика с Юкой заработали столько, что не сосчитаешь, бухгалтерия даже запуталась. Двое, а работали за троих. Все побитые горшки окупили.

Теперь ничто уж ребят не задерживало. И они твёрдо наметили отправиться в путь на дедовом челноке рано-рано утром, когда ещё все спят.

И, наверное, ребята сумели бы удрать в намеченное утро, если бы вечером не появился в деревне военврач второго ранга. Он приёхал вместе со своим завхозом на полуторке за молоком и картошкой, недавно выбранной из зимних ям. Завозня по обмелевшей речке уже не плавала к госпиталю с тех пор, как разлив пошёл на убыль. Починив и заново настелив несколько мостов через ручьи и овражки, военные всё же пробились к Курмышам на машине. Усталые, потные, заляпанные грязью, только петлицы на гимнастёрках да кобура на ремне показывали, что это люди военные.

Военврач, пока грузили картошку и устанавливали фляги с молоком, пошёл посмотреть, как девчонки высаживают капустную рассаду, как выглядят грядки с морковью. Похвалил пионерок за старание.

Ребята, сопровождая военврача, поглядывали на его кобуру и всё порывались попросить у него наган для учебных целей, только на один вечер. Но не осмеливались. Их пристальные взгляды привлекли внимание военврача, и он вдруг сказал:

— Вам тоже есть задание. Хотите пойти со мной в разведку?

Кто же откажется пойти с командиром в разведку?

Сердца ребят учащённо забились.

— Мне надо, разведать пчельник… А до него, говорят, семь вёрст и всё лесом, и ни тебе машины, ни коня, а только пешком.

Что верно, то верно. После весенней распутицы до пчельника добраться было нелегко. И пчеляк дедушка Яков, как только рушились снега и начиналось половодье, до подсыхания почвы жил там один-одинёшенек.

Люди даже не знали, жив ли древний старик или помер. И каждый раз он появлялся оттуда сам, маленький, весь заросший седым волосом, словно мохом, и весело покрикивал:

— А вот и я, пчелиный царь. Живу не горюю, собираю дань медовую!

Все уже забыли, сколько старику лет, да и он сам не помнил. Все его сверстники поумирали давно, и спросить было некого.

Дорогу на пчельник хорошо знал дед Аким, но на одной ноге идти в распутицу не решался и посоветовал взять Мику, который, провожая отца на охоту, тоже бывал в тех местах.

За Микой увязался, конечно, и Юка. Поход наметили на утро, и с войной опять пришлось немного отложить.

Военврач зашёл в избу Учайкиных, побывал в горнице, которую теперь «оккупировали» Галя в Панас.