Чтение онлайн

— А если подумать?

— Нет, гражданин начальник, не было. Гепатита А не было.

Чего-чего, а думать меня за 1108 дней в Белом Лебеде научили.

— Черепно-мозговые травмы имеются?

Разве про травмы спрашивают «имеются»? Ты врач или хер с горы спустился? Надо говорить «были». У меня были травмы, и на моей стриженой голове видны их внешние последствия. Но я сказал:

— Нет, гражданин начальник.

И застыло лицо, и сам застыл, загадал, если не пошевелюсь минуту или две, тогда впереди ждет радость, чем дольше не пошевелюсь, тем лучше жизнь впереди.

Врач повертел карту и положил в стопку таких же, а на чистом бланке написал слова. Я догадался какие: «практически здоров». Раньше я рассказывал тюремным врачам про гастрит, больное сердце, мокроту в легких. Но понял, что им бесполезно рассказывать про то, про что они не спрашивают. Нельзя на здоровье жаловаться, по жалобе лечить не будут, а будут, когда сами захотят, а захотят, если подохнешь скоропостижно, или травма кровавая, или судороги и пена на губах, или упал без сознания.

За окном небо к вечеру. Ужин пропущу, буду гастритом мучиться.

В открытую форточку прогудел далекий тепловоз, грохнули буфера. Машин почему-то не было слышно. Но и тепловоз — это здорово, шумы внешнего мира в камеру не попадают, разве что собачий лай из караулки, и то не каждый день. В колонии есть корпуса строгого режима. В локальных секторах зэков строят поотрядно, переклички устраивают на воздухе утреннюю и вечернюю плюс развод на работу побригадно в дневную смену и в вечернюю, если их выводят на вечернюю смену. А еще по громкой связи объявления, в локальных секторах строятся по объявлениям. Но корпус ПЖ в глубине запрятали, за высокими стенами и оградами, ничего в моей камере не слышно, ничего.

Помню, когда привезли, автозак остановился у ворот, я услышал, как отъехали ворота, потом еще одни, потом вглубь повезли, еще ворота и еще. Дверцу открыли, конвоиры хотели надеть повязку на глаза, но не нашли повязки, разругались меж собой, вытолкнули, я спрыгнул на асфальт: 8 шагов, железные лебеди на воротах, на высокой ограде матовый фонарь и лебедь на нем железный, грязный розовый свет на ступеньке, лебеди на кованом навесе, урна — не лебедь, но дурацкий черный пингвин с красным клювом, коридор с зелеными стенами, лестничная решетка, 6 лестничных подъемов, этажная решетка, продол. Едва спрыгнул, пахнуло особым тюремным запахом, который за несколько часов въедается в одежду, впитывается в кожу, и кровь доносит его до сердца, до самой последней мышцы, до костного мозга. Так пахнет отчаяние — дрянной едой, сырыми до черной плесени кирпичами, прошедшим через гнилые внутренности воздухом, мочой, тряпками грязными, протухлым человеческим жиром.

В автозаках пахнет блевотиной, в вагонзаках бомжовским удушливым потом, селедкой и железнодорожной пылью, а в тюрьме — отчаянием.

Неужели судьба отмотает назад: лестница, пингвин, ступенька, фонарь, автозак? Это же счастье.

Так и случилось.

Но сначала отвели в бокс.

В боксе тесно стояли полосатые. Меня впихнули, придавили дверью. Почему так, я не понял, пожизненных больше двух не скапливают, а тут 10 или 12, а нам нельзя быть рядом.

Спиной я согревал железную дверь. Бесполезное занятие, моего тепла и на деревянную не хватит.

— Наручники кончились, — сказал парень с круглой опухолью на лбу.

Я уперся ладонями в дверь, ноги развернул, попробовал плечо освободить, но не смог. Бокс рассчитан на двоих, а тут человек 10 или 12, не сосчитать.

Парень говорил тихо, знал, что слышу, я старался не смотреть ему в глаза, вдруг он выберет меня объектом психотических своих реакций, никогда не смотрите в глаза незнакомым психам и знакомым тоже не смотрите. Кроме опухоли, парня отличал румянец, как будто он не в тюрьме сидел, лоб, щеки, нос бугристый были сплошь покрыты красными пятнами. В тюрьме у арестантов лица серые, зеленые или синюшные, смотря какой внутренний орган не работает, румяных в тюрьме не бывает, разве что болезнь такая — «румяное лицо». В сортировке в Крестах я видел одного такого типа, на исполнительном заседании судья ему сказала, чтоб не волновался, она подумала, он покраснел, потому что волновался, испугалась, что в обморок упадет в зале от волнения и стыда. Тот тип украл скутер у соседа, судья права, ему незачем было волноваться, ну влепят 5 лет или 4 года или условно, если обязуется ущерб возместить и по взаимному примирению сторон, вот если бы он соседа убил и скутер украл, тогда да, ему стоило волноваться.

— Все в наручниках, а ты без, на тебе наручники кончились, — сказал румяный, он заметил, что Витамин не надел мне наручников.

Все, кого я мог видеть, были в наручниках, у румяного тоже руки за спиной.

— Если наручники кончились, почему по двое не цепляют? Почему ты без наручников? Тебе сказали почему?

Я не хотел ничего объяснять, не хотел говорить. Я где-то читал, если ни с кем радостью не делиться, дольше будешь радоваться.

В боксе все молчали, кроме румяного. Тоже радость берегли? Вряд ли. Меня одного отпустили, поэтому Витамин наручники не надел. А их не отпустили, поэтому они в наручниках.

За 1588 дней в тюрьмах и спецбольницах я встретил всего четырех болтунов.

Перед первым судом меня отправили на экспертизу в ПБ № 3 Скворцова-Степанова, и я там полмесяца болтался. Это не ГНЦП Сербского, попроще учреждение, в спецпалате разные люди перемешаны, настоящие больные, косящие, обколотые, залеченные аминазином, галоперидолом, мажептилом, модитеном-депо. Был там бандит из Новосибирска, его называли Леша Паштет, он под психа не косил, говорил, что без закоса получит принудлечение. И вот как-то он сел ко мне на койку и начал рассказывать, почему и каким образом они убили у себя в Новосибирске лидера татарской группировки, как расчленили, повезли за город в хозяйство, где выращивают солодковый корень. Изо рта у Паштета воняло, в тюрьмах у всех, кто много говорит, изо рта воняет, может быть, это следствие, а может быть, причина. Я лежал, он сидел у меня на койке и рассказывал. Я не выдержал и спросил, ну ладно, убили, всякое бывает, но расчленять-то зачем, нельзя было по-другому как-нибудь? Глупость, в общем-то, у бандитов их делами интересоваться, но раздражение пересилило, не сумел промолчать. Я еще не договорил, а уже пожалел. Он вбил себе в грудь кулак, сильно вбил — хрустнули ребра.

— Вот и я им говорю, расчленять зачем, быки? Зачем расчленять?! В Обь спустить налимам на хуй, закопать кротам на хуй, в тайге между сосен бросить кабанам на хуй. Они говорят, в Обь — это камень привязывать, а как привязывать, нечем привязывать, а если не привязывать, он не налимам приплывет на хуй, а к мусорам на хуй. Я говорю, зачем камень, живот вспороть, и не всплывет. Что, говорю, у нас страна маленькая? Россия не Франция и не Германия, говорю. Ты во Франции расчленяй, там земли мало, палец, кроме собственной жопы, некуда спрятать, и речки такие же — яйца не замочишь. А у нас — Обь, у нас — тайга. Ты, Жилин, когда-нибудь в тайге видел труп какой-нибудь, хоть волка, хоть зайца, хоть вороны? Правильно, не видел. А в чем дело, ты знаешь? А в том, что падаль сжирают птицы, грызуны, жуки, муравьи, кабаны. Ты вывези труп в тайгу на хуй и не закапывай, зима или лето, по хуй, мясо обглодают, кости вылижут, разгрызут, на километры в разные стороны растащат. Главное наше преимущество — мы в Сибири живем. Расчленять зачем, быки? Вообще убивать никого не надо. Ништяк, привези живого в тайгу, насади на лом жопой, люби свободу, как чайка воду, опять расстанемся счастливыми, тайга пирует.

И так почти до ночи, пока на укол не увели, рассказывал про убийства и про способы сокрытия трупов, ему пожизненное светило, но он псих был бесспорный, экспертиза не нужна таким. Он рассказывал про тайгу и жуков-трупоедов, сказал, что со школы увлекается биологией и знает жизнь насекомых и животных, охоту не признает, а вот зоопарк даже на ресторан не променяет, сейчас предложили бы на выбор ресторан, голую модель, косяк или зоопарк, он бы выбрал модель, косяк и зоопарк, а ресторан — ну его на хуй. Он рассказал, как однажды летом держал в хозяйстве, где выращивают солодковый корень, женщину в заложницах, выкупа ждал, но женщина умерла, и он ее отнес в тайгу, а закапывать поленился, ну и понаблюдать решил, что будет, взял брезента кусок, одеяло, консервов и прожил возле две недели. Он рассказывал с подробностями, и вроде бы не нужные никому сведения придавали его рассказу документальную убедительность, если бы я был присяжным, мне не понадобились бы материалы следствия, вещественные доказательства и свидетели преступления, я бы признал Паштета виновным лишь на основании его подробной болтовни.

— Чуть завонял труп — и набежал, налетел животный мир. Птицы и грызуны меня боялись, поэтому к трупу в первые дни не вылезали. Зато у насекомых был праздник. Сначала мухи, они первую пробу берут. Какие мухи первые? Светло-серые домовые, крупные синие мясные, других не определил. Эти мухи откладывали яйца в свежее мясо. Когда труп стал портиться на жаре, комнатные и мясные улетели, прилетели падальные: зеленая люцилия с металлическим отливом и серая саркофага, они тоже отложили яйца. Из мушиных яиц на следующее утро вылупились личинки, они жрали мясо, пили трупную жижу, росли и жирели. Личинки могут съесть труп до костей, но другие мертвоеды им не дадут, в природе конкуренция, борьба за существование. Через день пришли жуки-могильщики — черные, с красно-желтыми полосами. Они тоже жрали труп и откладывали в него яйца, из яиц вылупились питающиеся тухлым мясом личинки. Еще через день пришли блестящие жуки-карапузики и хищные стафилины, они пожирали личинок мух и жуков, а заодно и мясную гниль. Дней через 10, когда труп разжижился, выделение газов и зловоние поутихло, мухи улетели. Труп постепенно высыхал, оставшиеся в живых личинки сползли и зарылись в землю, ушли жуки-могильщики, карапузики и стафилины, зато набежали плоские черные силфы, чешуйчатые кожееды, серые троксы и трупные клещики, которые обглодали сухожилия и к концу второй недели вычистили кости до блеска. Через две недели ко мне привыкли вороны, лисы, ежи, они пришли кости жрать. Я ушел, когда череп еще оставался с волосами и крупные кости оставались, через месяц вернулся — нет ничего, ни единой косточки. Медведи труп дожрали, или кабаны, или росомахи.