Чтение онлайн

Потом многие блевали. И Моряк тоже.

Еще через день похолодало очень. Или теплоход охладился от волн, или дождь пошел холодный, принесенный циклоном с Северного полюса.

Я вспоминал карту, прикидывал, куда плывем. Мы могли плыть куда угодно. К Мурманску, например, апатиты выкапывать, или на Ямал, или на шельф, на Штокмановское газовое месторождение, на буровую платформу. Хотя вряд ли на Ямал или на платформу. Где нефть и газ, там большие деньги, желающих работать на платформах хватает, нет смысла полосатых пригонять. И вряд ли в Мурманск. Незачем с теплоходом связываться, могли поездом довезти. Скорее всего везут на острова. На Соловки? Не смешите, там курорт, благость, монахи виноград выращивают.

На какие острова нас везут?

Еще через день начался сильный шторм, невозможно на шконке лежать. Хотел спуститься и сесть на пол, но передумал. Теплоход тряхнуло, и из-под нар вывалился труп. Если бы я решил спрыгнуть, мне пришлось бы прыгать на него, а это, согласитесь, неприятно.

Труп переванивал блевотину, глаза у него ввалились, почернели, но не высохли. Обезьян, гад такой, убить убил, а глаза не закрыл. Под свою шконку его засунул, а он к нам перекатился, у нас будет вонять.

Сипа спрыгнул на труп, присел на корточки, ногтем постучал по глазу, подергал веко.

— Никогда не видел, чтоб так долго глаза не высыхали. Это от сырости, Иван Георгиевич? Или от холода?

Пришлось слезть кое-как.

— А мясо мягкое. Не окоченело.

Я оттащил Сипу к иллюминаторам, попробовал отвлечь разговором, он и отвлекся, вспомнил, какую слышал в Белом Лебеде по радио глупость, рассказал мне.

Некий Ян Линдхардт, лютеранский епископ, заявил, что христианский ад не преисподняя, где души грешников горят вечным огнем, а состояние сознания; те, кто призывает сохранить прежние представления об аде, сами не верят в огненную серу и раскаленные сковородки; мы современные люди, но и в Библии нигде не говорится о том, что ад — это место, где человек подвергается вечным мукам без надежды на спасение. Еще епископ сказал, что ад — это то, с чем мы сталкиваемся в жизни, в аду человек испытывает отчаяние и понимает абсурдность происходящего вокруг, то есть побывать в аду возможно при жизни, Господь милосерден, поэтому после смерти никто не обречен на адские муки.

Вполне, на мой взгляд, разумные и свежие мысли, хотя и путаные, или Сипа их путано изложил.

Но Сипа епископа высмеял:

— Лютеранин, еретик. Он может мне объяснить, как быть с Евангелием от Иоанна, где в 16-м стихе III главы сказано: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». После смерти у человека раньше было 2 пути: погибель в аду и спасение в раю и жизнь вечная. А сейчас появился еще и 3-й путь — неяркая, но сносная вечная жизнь на 3-м Загробном Участке.

Хорошо, что я Сипу от трупа увел, а то бы он глаза выковырял или еще чего похуже. Пусть себе вещает.

— Христианство без ада — это христианство без Иисуса. Всё, что делал Иисус, делалось Им с целью освободить человека от адских мук. Рай всего лишь несколько раз упоминается в Новом Завете, зато ад 27 раз. За последние 2000 лет рай истрепали, затоптали. Рай стал общедоступным местом, чем-то вроде элитного курорта, на котором понастроили дешевых отелей и торгово-развлекательных центров, и курорт потерял элитный статус. Ад неприятен, страшен. Да, Иван Георгиевич, это так. Никто, кроме меня, не хочет попасть в ад, поэтому еретик-лютеранин и прочие ссыкуны, на него похожие, из страха отрицают, что ад существует.

Сипа сторонник традиционного понимания ада. Но он сам себе противоречит. Говорит, что бесы эволюционируют, загробная жизнь меняется, хвостатые и крылатые начали великую стройку, и при этом не хочет отказаться от серы, сковородок, раскаленных берегов и клизмы с серной кислотой.

Я думаю, ад — это мир, который мы создаем вокруг себя и своих близких и вокруг людей, которые нас знают, и вокруг людей, которые нас не знают, но на которых влияет наше существование. Поэтому мы страдаем, пока живем, и заставляем страдать других.

«Двинск» зарывался носом в штормовое море. Волны били в ржавый борт, и казалось, корпус вот-вот лопнет.

— Иван Георгиевич, мне страшно. Сегодня спать не смогу, буду думать, что мы перевернемся.

— И последние станут первыми.

— Что?

— Трюм станет палубой, а палуба, рубка, столовая, все постройки уйдут под воду. И все, кто сверху, утонут.

— Я видел утопленников, когда в больнице работал. Раздутые такие. Это если в реке утонули или в озере. А если в болоте труп нашли, у него жировоск образуется.

— Не надо про жировоск, Николай, мутит.

— Не буду, не буду. Скажи, Иван Георгиевич, те, что сверху, точно сдохнут?

— Если перевернемся, сдохнут.

— И спецназ? У них специальные жилеты, всплывут.

— Что толку в жилетах, когда вода холодная. Десять минут — и насмерть переохлаждение.

— Ну, ты меня успокоил, Иван Георгиевич.

Я знал, чем Сипу успокоить.

Сипа подошел к иллюминатору и выломал прут. Потом пошел к параше выплевывать червей.

В дальних клетках заорали, как никогда еще не орали. Сначала не понять было, чего они там орут. Но понемногу прояснилось дело. Чичи заставили какого-то слабого человека есть их говно, а когда тот отказался, начали бить и забили до смерти.

Я тоже выломал из иллюминатора прут. Поднялся на шконку, лег, прут положил под руку. Шторм ослаб, можно было лежать и думать. Я вытянул спрятанный в воротнике обломок грифеля, достал из кармана календарик.

На календарике за 2013-й год плохая по композиции фотография: темно-синее небо с фиолетовыми облаками, солнца нет, пасмурно или сумерки, в рваном просвете чертятся силуэты ферм, промышленных башен, укосин, тросов, распорок, цепей. На небе надпись «Подъемное оборудование». Это самый неинтересный из моих календариков. На обороте перечень: «Поставка и ремонт тормозов для подъемных машин. Поставка грузоподъемного оборудования. Выбор и поставка тягловых и грузовых пластинчатых и круглозвенных цепей. Консультативные услуги». Зацепили б меня тросом и утащили на небо темно-синее. Или на цепь подвесили круглозвенную над облаками.

Я понял, почему люди хотят после смерти попасть на небо. Чтобы видеть землю на расстоянии, издали. Или не видеть ее никогда и забыть.

Я зачеркнул дни, которые прожил после Белого Лебедя.

В обед раздали воду в пластиковых бутылках, разлили баланду в пластиковые глубокие тарелки, а ложек опять не дали. Сипа, я, да и другие тоже за время плавания приспособились: переливали жижу в сделанные из бутылок высокие стаканы, а гущу ели из тарелок. Из-за качки ели сидя на полу.

Вот и сейчас мы с Сипой положили на пол матрасы, на одном сидим, другой прислонили к борту, чтобы не упираться спинами в ледяное железо.

— Николай, ты сказал, будешь в аду следить за огнем, дела рассматривать, но все-таки специализироваться ты на чем собрался?

— Спасибо за вопрос, Иван Георгиевич. Я уже выбрал свою специализацию. Я буду в аду придумывать пытки. По креативности я не уступлю ни Азазелю, ни Вельзевулу, ну а Мефистофель никогда фантазией не отличался, торгаш, блядь, купи-продай. Моя работа в аду будет самой важной и самой востребованной. Грешникам назначают пытки, но пытают каждый раз по-разному. Согласись, Иван Георгиевич, если тебе 1000 лет каждую минуту в сердце нож втыкать, ты привыкнешь. И бесы следят, чтобы пытка не вошла в привычку. Сегодня раскаленный лом тебе в жопу, завтра — клизму серной кислоты. Согласись, для такого дела фантазия нужна особенная. А бесы устали, приелось, нет уже того азарта. Иногда просят, чтобы грешники сами себе пытки придумывали. Но из этого ерунда получается, сам никто не захочет, чтобы ему кишки на горло наматывали. В аду нужен креативный продюсер. Я про убийства знаю всё, со мной ни один бес не сравнится. Буду придумывать пытки. А мучить меня не будут, чтобы не отвлекать от работы.