Чтение онлайн

Тогда мы ни за что не признались бы себе, как сильно взволновало нас это происшествие. Эсперанса обиделась и не показывалась из своей каюты, хотя, конечно, не могла нс заметить подарков. Энос, стиснув зубы, остался сидеть на палубе и ни за что не соглашался пойти и лечь спать. Над кораблем кружили, по-видимому, какие-то диковинные и большие птицы. Капитан распорядился включить прожекторы, и их движущиеся лучи осветили двух стервятников, которые уселись на трубе и оттуда глядели на нас, глумливо наморщив кожу под клювом. Впрочем, наверно, их было куда больше. Мы выставили удвоенное число вахтенных, но едва я лег на копку, как вдруг раздался вой паровой сирены; начав доискиваться, в чем причина тревоги, мы обнаружили целое стадо мартышек, они карабкались по мачтам и реям. Один из матросов сообразил разогнать их струею пара из гидрантов, и мы с удовольствием наблюдали в лучах прожекторов уморительное зрелище, как мелькали настигаемые струею зверюшки и кувырком летели в воду. Под утро наступил некоторый покой, а там, после коротких сумерек сразу взошел сияющий день, и все случившееся уже вспоминалось, как мимолетное наваждение. Под влиянием умиротворенного спокойствия, наступившего в природе, мы, казалось бы, тем более могли рассчитывать на то, что Эсперанса вместе с нами забудет прошлую обиду и по обыкновению появится, когда мы сойдемся за завтраком. Однако же она не приходила. В конце концов я отправился искать се в каюту, за дверью — ни шороха; я постучался. Не дождавшись ответа, надавил на ручку; дверь была не заперта, в каюте — пусто; на столе с подарками все оставалось как было, разноцветные лампочки, едва брезжившие при дневном свете, все еще горели. Все это было странно. Мы обыскали весь корабль; никто из матросов не видал Эсперансы. Не оставалось никакого сомнения — она исчезла. Мы растерянно уставились друг на друга. Самоубийство? Я упрекал себя в жестокости. Но ни один из вахтенных не слыхал такого знакомого перестука ее копытец. Значит, ее унесли на руках. Выкрали. Похитили. Мы снова бросились в каюту. Нигде никакого беспорядка, ничего необычного. И вдруг мой взгляд упал на газетный листок. Как попала сюда местная газетенка? Проглядывая ее, я остановился на столбце объявлений; кто только и чего только здесь не предлагал: повивальные бабки — свои потайные услуги, белые ослицы и козочки — свои прелести, массажистки — свое искусство, а сводни — свой товар. Нас с Эносом осенило: вот где кроется разгадка!

Нельзя было терять ни минуты. Я, конечно, предпочел бы пуститься в путь в одиночку, по пришлось взять с собой Эноса. Мы отправились в шлюпке с двумя матросами на берег. Меня с самого начала мучила одна странность: каким образом мы оба, не зная испанского языка, сумели прочесть и понять найденную газету, как будто там все было написано на нашем родном языке? И совсем уж было странно, что мы, словно устремившись по наезженной колее, безошибочно попадали, куда нужно, по всем указанным в газете адресам подряд, и этот ряд пи разу нс прервался, так что все жилища как бы сливались вместе и мы не замечали, как переносились из одного в другое, как будто и не выходя на улицу; среди этого нагромождения жилищ, которые почти никогда нс располагались на одном уровне, а странным образом соединялись друг с другом ведущими то вверх, то вниз ступеньками и какими-то немыслимыми переходами, пролегавшими то через какие-то комнаты, то через дворики, устроенные террасами, с настежь раскрытыми дверьми, из которых выглядывали какие-то скоты и женщины с накрашенными лицами, провожая нас испуганными и призывными взглядами, а заплывшие жиром старухи, гостеприимно разводя руками, приглашали нас остановиться и всласть отдохнуть, мы же мчались все мимо, и ступни наши едва касались земли с ее грязью.

Сколько времени продолжались наши бесплодные, лихорадочные поиски, понять было невозможно. Нам казалось, что это длится уже часами. Вдруг мы очутились перед домиком в предместье и поняли — вот дом, который нам нужен. Впереди бежал Энос. Мы миновали ряд комнат, странно чередовавшихся с какими-то кухнями. Какие-то женщины попадались нам на пути, мы их едва замечали; огромный ягуар зашипел и встал нам поперек дороги, Энос пнул его ногой, тот, заскулив, откатился в угол кухни. Я стряхнул с себя владелицу — маленькую сухопарую француженку, которая уцепилась за мой мундир, и, пробежав еще две комнаты, мы увидели Эсперансу.

Она лежала на красном кирпичном полу в помещении, выходившем на теневую сторону; в раскрытые окна виднелись переливавшиеся матовым блеском пальмовые леса, сбоку выглядывал краешек моря. Рядом с Эсперансой па полу стояла лоханка, полная окровавленной воды, висели наброшенные на стул перепачканные тряпки. Кроме этого комната ничем не была обставлена. Мгновенной вспышкой нас пронизало сознание: над нею учинили насилие.

Бока ее вздымались. Она не открывала глаз, однако и-? слышно было ни стона, ни вздоха. Казалось, она не заметила нашего прихода. Я нагнулся над ней и понял, что близок конец. Энос рухнул па колени, лбом в кирпичный пол, руки его ощупью потянулись вперед, но коснуться се он не посмел и только благословляющим жестом простер над нею ладони.

Ничего нельзя было уже сделать. Вернуться на корабль за доктором? Очевидно было, что он опоздает. Ей оставалось не больше часа… Я сходил на кухню, принес воды, сделал из наших носовых платков компресс и положил ей на затылок. Тут я заметил, что она все же надела бусы, которые ей вчера принес в подарок Энос.

Я сел на подоконник и стал глядеть на окружающую природу. Беспредельной ужасающей тоской переполняло меня сознание того, как темна сущность всякого естества. Обернувшись наконец, я увидел, что Эсперанса — может быть, под воздействием компресса или под влиянием благословляющих рук Эноса — очнулась, открыла глаза, потные слез, и взор ее погрузился в глаза Эноса. Их беседа была тише, чем дыхание, исходившее из их уст, но сердцем я все же расслышал их речи. Сначала я словно бы ощутил в груди еле различимое журчание, и лишь ценою огромного и мучительного усилия оно зазвучало внятно для меня, и тогда я услышал голос Эпоса, он раздавался, точно из граммофона с ватной иглой.

— …в буковых рощах, до самых вершин налитых ароматом цикламен. Там жил отрок. И наступал вечер, и аромат угасал, и вокруг меня оставался только хрусткий запах сухого дерева. Подымался вечерний ветер и забирал с собою поблекнувшее небо, которое проглядывало еще сквозь вершины.

— Белыми от солнца были доски палубы и тяжко нависала тень под тентом. Но вот появился ты. Эпос, и встал в сияющей белизне, и в твоей тени я нашла приют и прохладу.

— Руки дев были смуглы и тонки… О, как я ненавидел охотников, которые убивали оленей. Мирной была лужайка перед замком, и олени паслись под прозрачными деревьями парка.

— Ночь наступала, и ночью тревога меня терзала о тебе, Энос. Я слушала стук паровой машины, и струилась вдоль борта вода. Но ты был далек, и мне было страшно морской пучины под килем корабля.

— Красуясь в спокойной прелести, стояла она посреди лужайки, и олени льнули головой к поясу ее платья. И стояли потом под деревьями и глядели ей вслед, когда она исчезала в доме. Я же в темной зале ожидал ее прихода… Ах, с какою тоскою я жаждал любить без желания.

— Появился ты, Энос, и вот я поняла, что живу и что умру, потому что ты появился.

— Увит плющом был двор нашего дома, Эсперанса. И дуб, окруженный круглой скамьею, выглядывал из-за каменной стены. Дева была прекрасна, и руки наши покоились рядом, пятилистник — ее рука, пятилистник — моя. И я не знал, за что я желаю ее — за то ли, что так чужды я и она, или за то, что так похожи.

— Ты был мне и чуждым, и близким, Энос, как бог; и если порой я дерзала мечтать, то в мечтах бывала Ледой или Европой.

— И я бежал; бежал от красоты, меня настигшей и нестерпимой для сердца, бежал от небесной прохлады рассветных лугов, от трепетной душной тени, завязнувшей в темных кустах полуденного парка, бежал от того, чем был охвачен, чем был раздираем, не в силах постичь; бежал, чтобы не видеть больше красоты.

— Не знаю, Энос, казался ли ты мне прекрасным. Но я знала, что ты — мой приют и что тобою повергнута я в беспредельную одинокость, тобою исторгнута из связи со всем живущим творением.

— Способность желать без любви я обрел в городах и… О Эсперанса! В зеркале моря златом я узрел, оробевший, отреченье и в нем же — надежду.

— Не знаю, где я была прежде, пока тебя не было, Энос. Я была творением твоим, ты меня создал.

— О Эсперанса, ты для меня была жизнью живой, жизнью, которую мне можно любить, нежность твоя была так далека, что трогала, не возбуждая желанья; ты со мной не была сплетена, ни с чем не была сплетена, что окружало меня от рожденья; и самый отчетливый образ всего, что, любя, я покинул, обрел я опять отрешенным, недостижимым, в обрамленье невиданно чуждом.

— В думах моих о тебе моя сокровенная сущность заговорила на языке новом и многозначительном, эту речь я сама едва понимала.

— О Эсперанса, зачем ты меня покинула?

— Я ушла от тебя, Энос, и не покидала тебя никогда. Бегство мое от тебя было бегством только к тебе.

Нужно было себя уничтожить, чтобы жить лишь тобою.

Тут сделался тише голос Эноса; и еще тише, еле внятно для моего настороженного сердца, он, задыхаясь, промолвил:

— Эсперанса, ведь я тебя… я видел твой благодарный взгляд, когда он тебя… О! — И еле слышимо последнее хриплое слово: — Гладил!

— Ах, Эпос! Если бы ты убил меня — какое блаженство! Но, Энос, теперь уж не стоит. Оставь мне твой взор!

— О Эсперанса!

— И не сомневайся, Эпос, во мне. Могу ли я дать доказательство лучше, чем смерть? Однажды должно было это настигнуть меня, этот панический мрак — ночь, породившая нас. Ночь эта — смерть. От твоей руки смерть была бы мне радость.

— О Эсперанса! Я люблю тебя.

— Все хорошо так, как случилось, Энос, нс мучай себя. Еще мне остался твой взор, и мне хорошо и покойно.