Чтение онлайн

Нет ничего проще описать эту миссис Пирс. Мертвенно-оранжевые волосы заплетены в косичку, которая уложена венком на ее маленькой головке. На лице пропасть косметики. Ногти ярко-красные. Кривые ноги обтянуты черными чулочками со швом… Все это так восхитительно, что я с удовольствием назвала ей себя.

– Это Мэгги, миссис Пирс.

Она всегда напоминала мне хитрую француженку-кассиршу, которую я однажды видела в парижской табачной лавке. Та сидела на высоком табурете и пересчитывала французские банкноты, загибая их указательным пальцем, на котором был надет резиновый напальчник. Однако миссис Пирс не носила резинового напальчника и не была хитрой кассиршей. Более того, она была секретаршей старой закваски. Одной из последних секретарш, которые действительно владели стенографией и которые все еще надевали специальные нарукавники, чтобы уберечь рукава своих ярко-зеленых или ярко-синих синтетических платьев от возможной порчи в то время, как они строчили всякие приходно-расходные бумаги, которые, в свою очередь, были аккуратными стопками разложены на столе по соседству с догорающей в мраморной пепельнице сигаретой со следами темно-красной помады на фильтре.

Миссис Пирс всегда носила голубые или зеленые камешки. В зависимости от цвета платья, которое, как правило, было перехвачено в ее тонкой талии широким черным кожаным поясом. Серьги, браслеты и кольца, а также кулоны в изобилии сверкали на миссис Пирс – на се больших ушах, худых руках, костистых пальцах и тонкой шее. Эти милые побрякушки были подарены жене мистером Пирсом, который занимался бизнесом, связанным с полудрагоценными камнями, пока не почил в бозе в возрасте пятидесяти шести лет. Эрик Орнстайн заполучил миссис Пирс от Гарри Орнстайна, когда начали распространяться интенсивные слухи, что новоиспеченная вдова миссис Пирс приступила к активной кампании по приобретению нового супруга, и Гарри Орнстайн до смерти перепугался – он-то ведь еще не был вдовцом.

– Мистер Орнстайн-младший говорит по другому телефону, – ледяным тоном сообщила она. – Вы подождете?

Как вам сказать, хотелось ответить мне, вообще-то я горю от нетерпения и не могу дождаться кое-чего другого – это самое размером почти с телефонную трубку и такое же твердое, – однако, без сомнения, куда как завлекательнее.

– Естественно, миссис Пирс, – любезно ответила я. – Я звоню из автомата, у меня еще дела, и я просто хотела предупредить Эрика, что могу задержаться – может быть, до одиннадцати часов.

Понятное дело, я умолчала о том, что как раз в это время Дэнни Флагерти вернется домой со своей мебельной фабрики.

Через короткое время я оказалась перед домом из красного кирпича, перед которым ровными рядами красовались искусственные тюльпаны. Когда я вслед за Брайном подходила к двери, мне показалось, что на одном окошке на первом этаже слегка приподнялась занавеска и промелькнула седая голова.

– Твоя мать дома? – спросила я.

– Ага, мамаша всегда дома, если только не отправляется в церковь или по понедельникам играть в лото.

Ну, конечно. Как я сама не догадалась. Точь-в-точь как моя родительница. Впрочем, не совсем точь-в-точь. Родительница была бы, пожалуй, изрядно удивлена, если бы узнала, что ее младшая дочурка входит в один из этих потешных кирпичных домиков, которые родительница видит лишь по дороге в аэропорт. И, конечно, родительница удивилась бы еще больше, если бы узнала, что один из обитателей этих смешных домов вот-вот трахнет ее дочку. «Удивилась» – не совсем то слово. «Поражена» – вот это больше подходит.

Брайн отпер дверь и вежливо отступил в сторону. Я вошла первой, а потом, держась за дубовые перила, поднялась по тринадцати ступенькам, покрытым черно-коричневым ковриком. Причем, пока я карабкалась по этим самым тринадцати ступенькам, я все время чувствовала руку Брайна на том самом месте, которое тот же Брайн окрестил «изумительной жопой». Однако на этот раз я не предложила ему любоваться моим замечательным профилем, а, напротив, двигалась весьма неторопливо и завлекательно покачивала бедрами. Наконец я добралась до последней ступеньки и вошла в его комнату.

Первое, что я увидела, был огромный аквариум во всю стену, подсвеченный голубыми и зелеными лампочками. На его дне в гроте из красно-синих камней лежал миниатюрный Нептун. Разноцветные экзотические рыбы плавно двигались среди пузырьков, которыми бурлила вода. Около другой стены стояла велюровая раздвижная софа, рядом с софой – испанский светильник. На середине комнаты, разделяя ее на две половины – обеденную и жилую, – был установлен громадный телевизор с акустическими колонками по бокам, на которых в такт оглушительной музыке вспыхивали разноцветные лампочки. На зеленых стенах красовались плакаты, красноречиво рассказывавшие об общественных, культурных и политических пристрастиях братьев Флагерти. На одном плакате был изображен полицейский со своим мотоциклом на фоне огромного развернутого американского флага. Подняв указательный палец, этот бравый коп призывал: «Все на службу в дорожную полицию!» На другом плакате был изображен длинноволосый убогого вида мужичок-наркоман, который сидел прямо на мусорном баке на фоне заброшенного жилого дома. Надпись рядом гласила: «Если ты дебил – колись!» Еще тут был громадный, едва ли не во всю стену календарь из «Плейбоя» – весьма жизнеутверждающий. В тот мой визит к Брайну Флагерти я не успела осмотреть остальных комнат, за исключением, конечно, ванной, потому что в тот самый момент, когда я вежливо отказалась от предложенного мне пива, Брайн начал вежливо стаскивать с меня одежду.

Он припал к моим губам, и это даже нельзя было назвать поцелуем. Он покусывал, подергивал, посасывал и полизывал мои губы до тех пор, пока я вся не превратилась в один большой рот. Других частей тела как будто не существовало. Я вся была один рот, пока Брайн не решил заняться моей грудью. И это нельзя было назвать ласками. Он мял, сосал, оттягивал и сжимал мои груди до тех пор, пока все мое внимание не переключилось на них. Я вся превратилась в одну огромную грудь, и была таковой, пока Брайн не решил погрузить в меня то, с чем я имела случай познакомиться еще во время наших танцев в баре. Рот Брайна был постоянно занят моим телом, а потому сам Брайн был довольно молчалив. Только в тот момент, когда я с удивлением обнаружила, что он уже частично во мне, и глухо пробормотала: «Брайн, ты ведь даже не двигался, а он сам вошел в меня!» – только тогда Брайн произнес первую и последнюю фразу на протяжении всех трех часов, которые я провела с ним на его ворсистом зеленом ковре. Он сказал:

– Тому, кто врывается силой, там вообще нечего делать!

Я тут же вспомнила об Эрике Орнстайне и целиком и полностью согласилась с этими мудрыми словами.

Брайн непрерывно продвигался в меня, продвигался до тех пор, пока я вдруг не осознала, что лежу под мускулистым и крепким телом мужчины, с которым познакомилась только несколько часов назад, и не почувствовала боль где-то в районе копчика, а также под подбородком. Однако я удержалась от того, чтобы поинтересоваться у Брайна о причине этого дискомфорта. Мое тело тянулось навстречу его движениям, и я мечтала о чем-то большем, – о том, что находилось глубоко во мне.

Брайн Флагерти тем временем успел перейти в новую категорию «парней», еще более высокую, чем «бравый парень» и «парень-кремень». Дело в том, что он продолжал оставаться «кремнем» даже после оргазма. Он нисколько не побеспокоился выйти из меня – просто несколько минут находился без движения. Его голова покоилась на моей шее. Руки крепко обнимали мое тело. Потом он внезапно начал все сначала. В одно из коротких мгновений нашего отдыха я все-таки поинтересовалась у него, почему болит мой подбородок. О моем копчике я не спрашивала, поскольку он находился на значительном удалении, и Брайну было бы трудно его рассмотреть.

– Я тебя поцарапал своей щетиной, – как ни в чем не бывало объяснил он. – Думаю, мне следовало бы побриться.

Он соскользнул с меня, и я смогла подняться на ноги. Колени у меня слегка дрожали.

– Эй, Мэгги, – сказал он. – Да ты еще натерла копчик о ковер! У тебя сплошные неприятности!

Когда я проковыляла в ту единственную комнату, которую мне удалось осмотреть, кроме комнаты Брайна, – в ванную, облицованную зелено-розовым кафелем, то, опершись руками о раковину, рассмотрела в зеркале свежую ссадину на подбородке. Повернувшись к зеркалу спиной, я увидела и другую свою рану – красное пятно у копчика. Что же, всего два легких ранения после почти трех часов занятий любовью, да еще каких занятий! Подобных изумительных занятий я не знала за всю свою жизнь. Мои раны, без сомнения, скоро затянутся, но прекрасное воспоминание не померкнет никогда.