Чтение онлайн

– Миллионы мужчин бреются этим утром, но я единственный, у кого за спиной стоит женщина и гладит руками мою волосатую грудь, – с улыбкой сказал Ави.

– Миллионы женщин провожают своих мужчин этим утром на работу, – ответила я, поглаживая его сильный живот, – но я единственная, кто провожает мужчину на войну.

– Вовсе нет, любимая, – успокоил он меня. Конечно, глупо было так пугаться, но было шестое декабря, и только две недели прошло с тех пор, как я провожала серый цинковый гроб. Я старалась не думать об этом и стала целовать его спину и тереться лицом о его кожу, пока он брился, ополаскивал щеки водой и вытирался полотенцем. Повернувшись, он обнял меня.

– Разве ты забыла о тех четырех днях, которые мы проведем вместе? – спросил он, целуя мои волосы.

– Расскажи еще, – прошептала я, касаясь губами его уха.

– Я вернусь в шесть и встречу тебя на веранде отеля «Царь Давид». Потом мы поедем на Мертвое море и четыре дня будем вместе.

– Нам будет там хорошо? – спросила я, уткнувшись лицом в его шею.

Он взял меня рукой за подбородок и нежно поцеловал в губы.

– А как ты думаешь? – хрипловато спросил он.

– Расскажи, – снова попросила я. – Мне хочется услышать еще раз.

И мы оба понимали, что это лишь уловка, маленькая хитрость, которой мы пользовались, чтобы не думать о том, что сейчас за ним приедет его шофер, и они уедут на север.

– Да, – терпеливо повторил он. – Нам будет хорошо.

– Еще, еще раз! – поддразнивала я. – Скажи мне о том, что лучшее – враг хорошего!

– Ты просто смеешься над моим английским! – воскликнул он, улыбаясь.

– Вовсе нет, – сказала я. – Прошу тебя, скажи. Он молча взял меня за руку и повел в спальню.

Там он усадил меня в большое кресло около окна, а сам опустился передо мной на колени и обхватил ладонями мою талию.

– Ну же, – сказала я, пробегая пальцами по его жестким волосам, – скажи.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

– Ну ладно… Лучшее – враг хорошего.

И мне было доподлинно известно, какое значение он вкладывает в эту фразу. В ней было все, чем мы жили.

Где-то в Польше, когда нацисты проходили через города и деревни, одна мать говорила своей дочке.

– Скажи спасибо, что они нас не нашли, что у нас еще остался хлеб и крыша над головой. Значит, все хорошо.

Потом заговорили пушки, дома были сметены с лица земли, а люди, которые в них жили, уничтожены. Этой самой матери вместе с дочерью удалось выжить и бежать в Израиль. Однажды в Тель-Авиве, во время войны, она жаловалась дочери:

– Видно, когда есть хлеб и крыша над головой – это еще недостаточно хорошо. Мы умрем, защищая нашу страну. Потому что лучшее – враг хорошего. А лучшее – это когда нет войны.

Был понедельник, полседьмого утра. В семь часов он должен был уехать. А в восемь часов в иерусалимской тюрьме у меня было намечено интервью с одним убежденным террористом-подрывником. В этот раз Ай-би-эн уговорилась с властями, что нам не подсунут субъекта, который вымуштрован специально для западного телевидения, – эдакого красноречивого кающегося убийцу с университетским образованием, готовую звезду экрана. Мы заранее условились с властями, которые уверили нас, что на этот раз будет настоящий убийца, руки которого действительно в крови и который нисколько не раскаивается в совершенных во имя своей революции преступлениях.

Самый обычный день в жизни двух людей, подумала я, глядя, как Ави одевается. Мои глаза наполнились слезами умиления, когда я увидела, как он копается в шкафу, разыскивая пару носков, и даже не замечает, что кто-то наблюдает за ним во время этого обыденнейшего занятия.

– Придет день, – сказал он, вываливая на пол вещи, – когда жизнь войдет в нормальное русло. Тогда ты заведешь для меня два комода. Это будет признаком того, что я тебе не безразличен. Не говоря уж о том, что поутру я легко смогу находить свои вещи…

Я смахнула слезу и ничего не ответила.

Он победно улыбнулся и помахал найденными носками. Он заметил мои слезы, но предпочел ничего не говорить, потому что все равно ничего не смог бы с этим поделать. Он уезжал на север Израиля и на юг Ливана, где, может быть, попадет прямо под «катюши» и где так и шныряют стрелки с ужасными ручными гранатометами, такими же, из какого две недели назад был убит Джой Валери. Я выглянула в окно и увидела синие воды залива и белые пески пляжа, где отдыхающие уже купались и гоняли мяч. Все это казалось бесконечно далеким от войны, которая сейчас полыхала в Бейруте. После шести лет сражений, вопреки всем разделительным линиям, которые должны были отмечать зоны мира, Сирия и Израиль снова противостояли друг другу, а значит, до конца войны было еще далеко. Жизнь Ави постоянно находилась под угрозой.

Он уже надел свои пятнистые армейские безразмерные галифе и высокие черные ботинки со шнуровкой. На нем была зеленая рубашка с генеральскими знаками отличия – меч, скрещенный с оливковой ветвью. Он так одевался только, когда отправлялся в поле. Он был так красив в своей «рабочей» одежде. Одежде, в которой он должен был убивать или, что еще хуже, мог быть убитым.

Громко зазвонил телефон и вывел меня из этой жуткой задумчивости. Это мог быть водитель Ави, который звонил доложить, что уже ждет внизу.

– Это тебя, – сказал Ави, передавая мне трубку.

Смущенно глядя на него, я слушала, как Гила интересуется, можно ли прислать кого-нибудь, чтобы переменить в нашей комнате матрас.

– Хорошо, – сказала я, – в любое время. Мы оба сейчас уходим.

Едва я положила трубку, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был водитель Ави, Моше Морад. Он сообщил, что ждет внизу.

Мы вместе вышли в коридор и направились к лифту, держась за руки. Лишь на несколько мгновений мы задержались, чтобы обняться. Наверное, я очень мило смотрелась в просторном махровом халате. Женщина, которая провожает любимого мужчину на фронт. Такая естественная для меня драматизация действительности. Нужно только учесть, что на этот раз так оно и было. Я подняла руку Ави и прижала ее к своим губам. Он улыбнулся и погладил меня другой рукой.

– Если ты будешь так изводить себя каждый раз, когда я буду уезжать туда, куда я уезжаю, ты будешь выглядеть ужасно, – сказал он, целуя меня в нос. – И тогда… ты не будешь нужна никому, кроме меня.

– Что же, – сказала я, – во всяком случае, никто и не желает меня так, как ты…

В этот момент я выглядела, пожалуй, как те милые девчушки, которые во время второй мировой прыгали и махали своим морячкам, отправлявшимся на огромных военных кораблях по морям, по волнам сражаться с врагами. Я представила, как я стою на причале в босоножках и желтеньком платьице, туго застегнутом на все пуговички. За ухом у меня желтый цветок, а на губах яркая помада. Разве это не удивительно – провожать на фронт своего мужчину, стоя в коридоре отеля в старом банном халате, даже не накрасив губы и толком не причесавшись, с двумя гребешками в волосах… Однако это, похоже, вовсе не беспокоило Ави Герцога.

– Нет, – сказал Ави, улыбаясь. – На тебя заглядываются все мужчины. И все интересуются у меня, как мне удалось заполучить такую женщину.

– Ну и что же ты отвечаешь? – недоуменно спрашиваю я.

Ави окидывает меня озорным взглядом и вдруг похлопывает себя между ног.

– Вот этим самым, – говорит он. – Вот чем я ее приворожил!

Как раз в тот момент, когда Ави Герцог дурачился, похлопывая себя между ног, а я обомлела от неожиданности его выходки, двери лифта разъехались, и нам навстречу вышла чопорная парочка. Он – в строгом выходном костюме. Она – в скромном розовом платье. У обоих на груди были значки, на которых красовался один и тот же лозунг: «Господь – мой лучший друг!» Они замерли на месте, онемев от изумления и ужаса.