Чтение онлайн

— Прадедушку Эдмунда даже называли Чародеем Львиного переулка. Так вот, если бы я изобрёл что-нибудь такое же классное, знаешь, что бы я тогда сделал?

— Что? — спросил господин Белло.

— Я бы всё записал. Я бы вёл записи, понимаешь? Написал бы точный рецепт, чтобы ничего не забыть.

— Рррецепт, точно! — господин Белло радостно закивал. — Чтобы не забыть!

— А ты знаешь, где обычно хранят такие штуки? — спросил я.

— Где? — переспросил господин Белло.

— Ну подумай, вещи, которые никому не нужны… Где лежат вещи, которыми мы не пользуемся?

— В холодильнике? — предположил господин Белло.

— Глупости, при чём тут холодильник! — воскликнул я. — В чулане. На чердаке. Мы туда убираем всё, что мешает в квартире, стоит или лежит без дела. Наверняка туда отнесли все вещи прадедушки, и там они и лежат. После обеда у меня сегодня пинг-понг. А когда вернусь, залезем на чердак и поищем их!

Какой тарарам оказался на чердаке — трудно себе представить. Если бы госпожа Лиссенкова, наша уборщица, хоть раз сюда поднялась, она бы издала стопроцентный вопль ужаса, да такой, что в подвале бы все колбочки зазвенели.

Видимо, папа стаскивал сюда всё, что мешало ему в доме. И когда приносил на чердак пополнение, сваливал его прямо у входа, а то, что лежало там раньше, задвигал поглубже. Это можно было заключить по слоям пыли разной толщины. Хлам у двери ещё не очень запылился. А чем дальше от входа лежали вещи, тем серее они выглядели. Как будто их посыпали мукой.

— Пошли, нам надо в самый дальний угол, — сказал я господину Белло, перебираясь через коробку с засохшими тюбиками краски, кресло с отломанными ножками, старую пишущую машинку и свёрнутый ковёр в винных пятнах. — Если тут и есть записки прадедушки Эдмунда, то только под самой крышей, в завалах.

Господин Белло в это время внимательно обнюхивал старомодные платья на вешалке.

— Нюхнет как платье, которое было у Адриенны, — сообщил он.

— Брось ты эти тряпки! Иди сюда и поищи вместе со мной! — крикнул я.

— Господин Белло все равно не умеет читать, — ответил он, роясь в платьях.

С этим не поспоришь. Если на чердаке и были прадедушкины записки, найти и расшифровать их мог только я.

Под самым скатом крыши, за связками журналов по искусству, мне наконец попался старый кожаный чемодан. Смахнув пыль с крышки, я увидел наклейку в форме ромба. На жёлтом фоне был нарисован чёрный кенгуру в прыжке.

Я открыл чемодан. Он оказался до краёв забит пожелтевшими бумагами, школьными тетрадками, блокнотами, а ещё там была тонкая стопка писем, перевязанная красной ленточкой.

— Кажется, я нашёл! — крикнул я господину Белло.

Он тут же подошёл и сел на корточки рядом.

— Читай! — попросил он. — Что написал прудедушка Эдмунд?

— Прадедушка, — поправил я. — Сейчас прочитаю и скажу.

Но, перебрав чемодан и рассмотрев бумаги повнимательнее, я расстроился. Всё оказалось папино. Эти письма он писал маме, когда они ещё не поженились. Это я понял по адресу, потому что мамина фамилия тогда ещё была не Штернхайм.

Потом мне попались какие-то записи, связанные, скорее всего, с папиным экзаменом на провизора. Но куда интереснее оказались папины школьные табели! По крайней мере, я узнал, что он вовсе не был круглым отличником, как говорил. Только по предмету «Изобразительное искусство» у него стояли одни пятёрки.

— Не читай тихо, читай вслух, — потребовал господин Белло. — Что там написано про голубой сок?

— К сожалению, ничего. Это всё папины вещи.

— Все вещи папы Штернхайма? — спросил господин Белло. — Значит, пошли вниз, домой? — он тоже расстроился.

— Подожди-ка. Дай мне ещё почитать, — сказал я. — И, кстати, хватит уже говорить «папа Штернхайм», называй его просто Штернхайм. Он же мой папа, а не твой.

— А Максу хватит меня всё время рррасправлять, — обиделся господин Белло.

Я хотел было снова поправить его, но потом передумал и вместо этого сказал:

— Смотри, что учитель написал папе в тетрадке: «Несмотря на многократные замечания, Пипин Штернхайм постоянно рисует на полях тетради». Папа должен был дать это на подпись родителям. Видишь, вот подпись папиной мамы, моей бабушки. Вот, тут написано «Генриетта Штернхайм»!

— Генриетта? — спросил господин Белло. — Но господин Белло с ней никогда не встречался.

— Я и сам её почти не знаю, — признался я. — Она уже давно переехала.

— А где она теперь живёт?

— Дело было так: папа сдал аптекарский экзамен, и дедушка Бернард сразу передал ему аптеку. Ему самому не нравилось работать провизором. А через год они с бабушкой уехали. В Норвегию.

— А Норвегия — это далеко?

— Очень далеко, — сказал я.

— Тогда зачем они поехали в эту Норвегию?

— Понимаешь, у бабушки Генриетты любимые животные — лоси…

— Понимаю, ло-оси, — повторил господин Белло.

Я был почти уверен, что господин Белло понятия не имеет, как выглядят лоси, хотя он и делал такой умный вид. Он, наверно, вообще не слышал, что бывают такие звери. Я решил, что не буду его проверять, и рассказывал дальше:

— А про дедушку Бернарда говорят, что он хотел стать историком, а пришлось стать аптекарем.

— Ис-то-риком? — переспросил господин Белло. На этот раз он, по крайней мере, не делал вид, что знает такое слово.

— Он очень интересовался историей, — начал объяснять я. — Любил читать про императоров, про королей. Так что Норвегия им подошла идеально. Понимаешь, там есть и лоси, и король.

В эту минуту мы услышали, как снизу позвал папа:

— Макс? Господин Белло… Где вы?

Господин Белло тихонько сказал:

— Тсс! — и пригнулся, закрыв глаза руками. Он всегда так делал, когда хотел спрятаться. Наверно, думал, что его не видно, раз он сам ничего не видит.

— Господин Белло, прятаться совершенно не обязательно. Папе можно сказать, что мы здесь, — и я громко отозвался: — Папа! Мы на чердаке!

Он тут же поднялся к нам по крутой лестнице, перелез через кресло, перешагнул печатную машинку, споткнулся о свёрнутый ковёр и мягко приземлился прямо рядом с нами.

— Что это вы тут делаете? — спросил он, но не стал ждать, пока я отвечу, потому что увидел открытый чемодан.

— О, мои старые бумажки! — обрадовался он, развязал красную ленточку на стопке писем и стал читать. — Да, этого письма ей лучше не показывать, а то заревнует, — пробормотал папа и расплылся в улыбке.