Чтение онлайн

Макс бросает последний взгляд на греческих философов. С каким удовольствием он поменялся бы местами с любым из этих мраморных истуканов.

Возле вешалки оказывается еще одна посетительница. За копной желтых крашеных волос не различить лица. Макс волнуется. Кто это? Женщина, словно в ответ, встряхивает головой, открывая волевой подбородок, ярко-красные губы и густо накрашенный синим глаз. «Нет! Не Элеонора», — с облегчением удостоверивается Макс. Берет из рук Фрины дубленку и с легким сердцем покидает лучший из домов.

В комнату, которую только что покинул Макс, заглядывает Туманов. Его обаятельная улыбка и полыхающий здоровьем взгляд из-под густых прямых бровей не позволяют Володину просить немного подождать в массажной.

— Я прекрасно отдохнул, Артемий, и полон сил для беседы с тобой.

Понтифик жестом показывает на диван. Матвей Евгеньевич заходит, осматривается.

— Прекрасно посещать дома, где ничего не меняется. Слушай, а Фрина у тебя девушка ой-ой-ой. Я прямо умираю под ее руками.

— Каждый раз после массажа сообщаешь мне об этом.

— Что же мне делать, если я каждый раз умираю. Потом, я ведь не прошу ее телефона.

Матвей Евгеньевич подходит к бюсту Перикла в яйцеобразном шлеме, дает ему легкий щелчок по носу.

— Говорят, у греков проблем с сексом не существовало? — Смеется. Запросто разваливается на диване, свесив набок аккуратное брюшко. — Послушай, Артемий, когда наконец я дождусь тебя в Майори? Мы будем неторопливо гулять по песчаному пляжу, кормить чаек. А в апреле перелетные лебеди будут плавать у наших ног…

— А жена? — насмешливо приводит главный аргумент Володин.

— Лиза? Ну… придется воздерживаться. Творческий человек, понятно, иначе жить не способен. Ну был бы я, к примеру, не женат. Никакого быта, постоянно присутствие посторонних, какие-то алчущие женщины, каждая норовит завладеть тобой. Нет, увольте. К тому же, чего греха таить, шестьдесят пять, понятно, не двадцать пять. Но поэтому я и умный. В Майори у меня дом, любящая, боготворящая жена, налаженный быт и тонкие моральные отношения. Окружен почетом и приличными знакомствами. Месяц-два такой жизни — и отрыв на гастроли. Города, аплодисменты, женщины, кутежи. Я снова молод, снова знаменитый музыкант. А в Майори я — печальный пожилой скрипач. Нет, мне с Лизой явно повезло. Она — моя тихая обитель. Не поверишь, я тут лет пять назад подцепил одну ерунду, так она даже и не поняла. Я ей таблетки в чай подмешивал. До сих пор во мне не сомневается.

— А ты? — Артемий в который раз слушает откровения Туманова и тем не менее изображает удивление на лице.

— Лиза? Мне изменять? Смеешься? Туманову не изменяют! И Тумановыми не бросаются! Даже самая последняя проституточка после общения со мной получает знак качества. Не веришь? Да десяток моих друзей женаты на моих бывших любовницах. И счастливы. Я, понятно, не претендую на продолжение интимных отношений. Интеллигентный человек может переспать с невестой друга, но с женой — никогда.

Матвей Евгеньевич откидывает голову на покатую спинку белого кожаного дивана и громко, от души смеется.

Артемий погружает руки под струю воды. После беседы с Максом его несколько раздражает жеребячья радость жизни, прущая из Туманова. Чтобы осадить весельчака, задает ему каверзный вопрос:

— Коль ты, агнец мой, в полном порядке, больше моя помощь не требуется?

Матвей Евгеньевич перестает хохотать и по-петушиному бодро вскакивает с дивана. Обнимает воздух руками:

— Да как же? Я без тебя, понятно, пропаду! К чему надо мной издеваться? Мой комплекс с годами только усиливается. Ну, не способен знакомиться с девушками! Пока она сама не разденется и не ляжет, мне ее имя спросить и то неудобно. Застенчив с детства. Поздний сексуальный опыт, понятно, способствует продолжительности половой жизни, ведь известно — кто рано начал, рано кончит, но молодые годы, проведенные вне женского тела, накладывают отпечаток. Чтобы стать большим музыкантом, приходилось туда-сюда смычком, а не другим предметом орудовать.

Туманов снова заливается здоровым высоким смехом.

В комнату заходит Фрина. Не обращая внимания на своего пациента, сообщает понтифику, что девушка из фонда пришла и ждет в приемной. Артемий коротко бросает: «Зови!» Кладет руку Туманову на плечо:

— Агнец мой, для тебя всегда что-нибудь найдется. Ты в какой гостинице остановился?

— У друзей я, у друзей. Гостиницы, понятно, даже мне не по карману. Да и скрипку мгновенно украдут… А что, хорошенькая, скажи? Сколько лет? — густые брови Туманова взлетают домиком и из глаз рвется сладострастное любопытство.

Володин разворачивает его и подталкивает в спину:

— Иди, иди, агнец мой, потерпи в той комнате.

Туманов, подмигивая через плечо, скрывается за дверью. Артемий дергает за висящий в углу комнаты шнур. Перелив колокольчиков зовет к нему Надю. Она входит, с почтением озираясь вокруг. Понтифик остается в углу комнаты, наблюдает за ней. Девушка медленно переводит взгляд на Володина. Вместо приветствия удивляется:

— Какие вы здесь загорелые? Видать, свой солярий?

— Угадала, — соглашается Артемий. — Правда, не здесь. Один на Средиземном море, другой в Швейцарских Альпах.

— Аж туда ездите? Вот здорово!.. А я совершила всего одно путешествие — из Норильска в Москву.

— Ничего. Радищев тоже проехался один раз из Петербурга в Москву, и ему оказалось достаточно.

— Теперь все стремятся из Питера перебраться в столицу, — соглашается девушка.

— Почему?

— А чего почему? Кому охота догнивать в этой стране? А Москва, она — при аэропорте Шереметьево. Значит, всегда есть шанс.

Володин подходит к ней. Разводит руками ее волосы, внимательно разглядывает лицо. Перед ним — типичная провинциальная девушка, к тому же не первой свежести. Дешевая косметика делает ее внешность вульгарной. Но если над ней хорошенько поработать, вполне можно показывать людям. Володину сразу представился тип деловой холодной женщины, плохо реагирующей на юмор, но требовательной и высокомерной. Такие нравятся мягким изнеженным интеллигентам, привыкшим к иронии и самолюбованию. Надежда должна стать такой дамой. Не случайно же природа дала ей такой властный подбородок, почти мужской. Легкомысленность ее курносого носа укрощается жесткими складками, огибающими рот и спускающимися к подбородку. Что-то бульдожье, милое, но страшноватое просматривается в ней. Все дело портят глаза. Пустые! Коровьи. Срочно нужны хорошие, с чуть затемненными стеклами, очки. И немедленно дугообразно выщипать брови. Надя к разглядыванию Артемия относится спокойно. Значит, не истеричка. Провинциальные девушки часто эмоционально заторможены. Их душевная неразвитость все теми же изнеженными мужчинами воспринимается как демонизм натуры. Из Надежды можно попытаться сделать женщину с пропастью внутри нее. Сколько же умных, приличных людей станут мечтать упасть на дно этой пропасти, надеясь найти там высокие чувства… Дураки. Артемию материал нравится. Интуитивно Глотов точно угадал. Понтифик опускает руки, и лицо девушки снова занавешивается пережженными патлами. Поворачивается к ней спиной, подходит к фонтану, тщательно ополаскивает руки.

— Давно ли ты, агнец мой, работаешь уборщицей?

— Три месяца, — отвечает Надя, глядя понтифику в спину.

— Неужели хватает на жизнь?

— Прирабатываю немного.

— Чем?

— Квартиры убираю. Люди богатые, денег не жалеют.

— И где же такие квартиры?

— А на Тверской. Недавно начала. Убираюсь у вдовы музыканта. Ласкарута, кажется. Она обещает порекомендовать меня иностранцам.

Артемий усмехается:

— Не Ласкарут, а Ласкарат.

— Какая разница. Мне больше Газманов нравится.

Дальнейший диалог с девушкой Володину не интересен.

Он стряхивает воду с рук и предлагает Наде сесть вместе с ним на диван. Она проходит мимо мраморных бюстов на стеклянных подставках.

— Это кому столько памятников?

— Моим предкам.

— Здорово, — и усаживается рядом. Мини-юбка сморщивается, оголяет крепкое, белое, с редкими розовыми прожилками бедро.

Артемий отводит глаза в сторону. Начинает разговор тоном человека, не допускающего мысли, что его предложения могут обсуждаться, вызывать споры и, что совсем невероятно, не приниматься.