Чтение онлайн

Размышления понтифика никак не влияют на его психотерапевтическую практику. Раз пациент просит, значит, он обязан ему помочь. Пусть даже на время.

Катя, действительно, не узнает Артема Володина. Скромно стоит в дверях, немного утомленная массажем. Ей о знаменитом врачевателе и колдуне рассказала Нинон. Катя не верит во всю эту российскую чертовщину. На Западе психоаналитики работают без всякого мистического тумана по новейшим психометрическим разработкам. Она несколько раз ходила на прием к боннским светилам. Впечатление осталось хорошее, результатов никаких. А здесь, в России, обязательно нужно развести дремучее колдовство. Артемий с первого же брошенного на него взгляда не вызывает доверия. Одет как-то по-балетному. Узкие белые штаны, белая холщовая не то жилетка, не то пиджак без рукавов и пуговиц. Слишком загорелое тело и по-театральному посыпанная золотой пудрой голова. Кажется, грянет музыка, и он примется крутить пируэты на фоне многочисленных бюстов.

Артемий привык к разного сорта людям, особенно женщинам. Существует два основных: скороспелые и поздние. Женщины первого сорта (к ним, несомненно, относится не узнавшая его Катя) рано и быстро формируются и потом всеми силами стремятся сохранить красоту и свежесть, болезненно воспринимая признаки увядания. Женщины другого сорта проходят медленное набухание жизненных сил, долго не расцветают и в тот момент, когда окружающие перестают воспринимать их, как невест, вдруг поражают зрелой одухотворенной красотой. У первых психика неустойчива, и, несмотря на уверенность в себе, они более склонны к внушению. Вторые намного сложнее. Копаться в их внутреннем мире все равно что путешествовать по кругам ада. Представительницы же скороспелого сорта обладают душами, схожими с героями театра варьете.

Артемий жестом предлагает вошедшей садиться. Сам подходит к фонтану. Наблюдает за игрой света, преломляющегося в струе воды.

— Как жизнь в Париже? — спрашивает он.

— Не знаю, я приехала из Вены… — удивляется Катя.

— И вам не удалось побывать в Париже?

— Неужели! Я часто бываю в Париже. У меня там много друзей. Настоящих. Не эмигрантов. Но причем тут Париж? Вам Нинон объяснила мою проблему?

— Говорят, в Париже противная зима и много простудных заболеваний. Я не был, не знаю, — как ни в чем не бывало продолжает Артемий.

— Возможно, те, кто болтается по улицам, болеют. Сейчас везде много больных, — все более раздражается Катя.

— Верно. В Москве климат здоровее, но сплошная антисанитария вокруг. В Париже спокойнее. Вам следовало бы поехать туда, а не в первопрестольную.

Катя в недоумении. Занятнее всего, что именно в Париж ее уговаривал ехать Степан. Но она настояла на своем.

— Откуда вам известно про Париж?

— А куда ж ехать из Вены?

Нехорошие подозрения закрадываются в голову Кати. Нинон не в курсе этих планов Степана. Скорее всего, он у Таисьи хвастался, что хотел увезти ее на всю зиму в Париж. Сама Катя этого разговора не слышала. Но иначе откуда же? А этот местный колдун получил информацию от Нинон и разыгрывает из себя ясновидца.

— Вам про Париж сообщила Нинон?

— Не угадали.

— Тогда Таисья.

— Какая Таисья?

— Пояркова.

— Она еще жива? — удивляется Артемий.

— Живее всех живых. Замуж собирается.

— Надеюсь не за архангела Гавриила? — иронизирует понтифик.

Кате надоедает словесный пинг-понг.

— Вы и ее лечите?

— Таисью? Пояркову? Помилуйте! Она женщина архитектурная. Такая же помпезная и фальшивая, как сталинские высотные дома. Их ремонтировать невозможно. Они обречены на медленное разрушение. Снаружи кажется, стоят на века, а внутри прогнили, проржавели. Их удел постепенно превращаться в величественные остовы. Вот тогда они станут по-настоящему прекрасны. У вашей Таисьи такая же судьба.

— Значит, Таисья про Париж ничего не говорила? — возвращается к теме Катя.

— Мы давно не общаемся.

— Тогда откуда вам известно про Париж?

Понтифик молчит. Погружает руки в фонтан. Водит ими в воде, словно ловит в ней рыбу. Катя начинает нервничать. Любая неясность ее раздражает. Она предпочитает быть в курсе всех дел. Знать все и обо всех. В том числе и о себе. А здесь ее самым примитивным образом дурачат.

— Ладно, про Париж вы откуда-то узнали… может, и другие подробности про меня имеете?

Артемий продолжает плавно водить руками в воде. Всем своим видом показывая безразличие к Катиной персоне. Продолжает говорить не ей, а самому себе.

— Чужая жизнь — самая неинтересная вещь на свете. Человек совершает поступки, те же самые, что до него совершали миллионы людей во все времена. А ему-то кажется, будто его поступки оригинальны и принадлежат исключительно ему. Великое заблуждение. Он мучается, страдает, переживает. Не видит выхода, загоняет себя в угол. Недоумевает, почему несчастья преследуют именно его. Собственные страдания являются для него уникальными. А на самом деле ничего нового. Все его переживания давно и с разной степенью талантливости описаны в литературе. Нужно не полениться взять с полки соответствующий томик и убедиться в существовании множества вариантов выхода из конкретного положения. Стоит человеку убедиться в обыденности и ординарности своей личной трагедии, и все становится на свои места. Он смиряется и находит разумное решение.

Катя подходит к понтифику. Зло наблюдает за его руками, бесцельно шевелящими пальцами под водой.

— Я книжек не читаю и трагедий не имею. Даже вопрос о мужчине, которого я не хочу потерять, не самый главный в моей жизни.

— Вот, агнец мой, ты сама и ответила. Запомни, теряют только то, что боятся потерять.

— Это все? — насмешливо спрашивает Катя.

— Почти. У тебя есть его фотография?

Катя с готовностью достает из сумочки несколько снимков, сделанных «полароидом» во время обеда у Таисьи. Артемий стряхивает воду с рук, аккуратно берет фотографии. Долго изучает.

— Видишь, агнец мой, все твои опасения собраны за этим столом. Твой миллионер — уже не твой. Вот женщина, с которой у него возник эмоциональный контакт. — Он показывает пальцем на сидящую за столом Элеонору.

На фотографии Степан обнимает Катю одной рукой, а второй пытается засунуть ей в рот поросячий хвостик. Элеонора с чуть заметной светской улыбкой наблюдает за ним. Катя смеется с зажмуренными глазами. Гликерия Сергеевна смотрит прямо в объектив профессиональным взглядом киноактрисы. Таисья напряженно глядит на Элеонору, пытаясь разгадать ее мысли. Щелкнула все это Нинон, поэтому она отсутствует на снимке.

Катя вместе с Артемием разглядывает фотографии, будто впервые их видит. Почему же она сама не заметила? Мельком просмотрела, посмеялась над собой и бросила их в сумку. На всех остальных снимках тоже ощущается какая-то незримая нить, связывающая Степана и Элеонору. Они нигде не смотрят друг на друга в упор. Наоборот, демонстративно сидят вполоборота. Но нить натянута между ними, как струна. Сейчас Катя ее отчетливо видит. Руки начинают дрожать. На глаза наворачиваются слезы. Единственное спасение от истерики — плечо понтифика, в которое можно уткнуться. Он ей уже не кажется надменным шарлатаном. Ведь никто, кроме него, не способен понять, ощутить тот вихрь взметнувшегося женского самолюбия, который не даст Кате жить, пока она не вернет Степана себе.

Артемий гладит ее по коротким желтым волосам. Большой нос Кати быстро краснеет, ноздри нервно вибрируют. Она становится маленькой девочкой, проснувшейся от страшного сна. Легкое черное короткое платье, напоминающее скорее комбинацию, непонятно как держится на ее благоухающем вздрагивающем теле. Женщина, созданная для неги, в плаче становится неприлично откровенной, истерично-прилипчивой. Она отдается тому, кто готов ее выслушать и сопереживать. От раздражения, поначалу сдерживавшего Катю, не осталось и следа. Все ее надежды связаны с понтификом. С его мудрым спокойным взглядом и теплой рукой, лежащей на ее голове. Она вслушивается в каждое слово Артемия, готовая упасть к его ногам с мольбой о помощи.