Чтение онлайн

— Да разве можно допускать незнакомого человека? Столько ценностей в доме! У святого рука и то поднимется. Спали вместе?

— Нет. Он в зале, на канапе.

— Видный мужчина?

Нинон глубоко затягивается, тонкой струйкой выпускает дым. С этой точки зрения смотреть на него ей даже на ум не пришло. Зрительно восстановить его внешность совершенно невозможно. Был какой-то мужчина, вроде седой, маленький… одним словом, морильщик тараканов. Поэтому отвечает на вопрос Таисьи без энтузиазма:

— Ну, какой видный? Обычный мужик. Во что-то одет, как-то выглядит. В носках по полу ходит. Вообще-то он испугался, увидев меня.

— А Элеонора как с ним?

— Никак. Максом зовет. Он ей там в ванной раковину прочищает.

— Ох, спасать девку надо. Спасать.

— И я о том же. Совсем плохая, — соглашается Нинон.

— Кофе хочешь?

— Нет. Спасибо. В бассейн опаздываю. Не могла к тебе не заскочить. Ты проведи с Элеонорой воспитательную работу.

— Не сомневайся, — важно кивает Таисья.

Нинон тушит сигарету, целует подругу и под азартный лай мопсов пропадает за дверью. Таисья Федоровна, не теряя ни минуты, садится за телефон. Начинает дозваниваться Кате. Интуиция подсказывает ей, что возникшие проблемы нужно решать вкупе. Важно разобраться — Элеонора дурит от испуга или преследует какие-то определенные цели. Телефонными звонками в таком тонком деле не обойтись. Лучше собрать всех вместе на ужин. И понаблюдать.

Гости не утруждают себя пунктуальностью. Первыми приходят те, кто мог бы вообще не приходить. Маленький юркий академик, ученик Ландау, совершенно не замечающий своей бесцветной жены, но зато женщинам до сорока непременно объясняющий на ушко, что он, хоть и физик-теоретик, но в жизни — сексуал-практик. Он важно расхаживает вокруг накрытого стола, — зачем-то оттягивает подтяжки под пиджаком, щелкает ими и прикидывает, сколько будет гостей. Вторая пара — писатели, друзья покойного Пояркова и неизменные спутники всех застолий. Она — графиня Леондовская, владея шестью языками, переводит тексты иностранных детских книжек, а он, коренной омич, Савелий Лейфель, на их основе пишет оригинальные повести. За последние годы оба сдали. Савелий обрюзг и потерял оптимизм, столь необходимый детским писателям. А графиня с головой ушла в восстановление генеалогического дерева своей семьи. В кресле, возле рояля, черным штырем восседает Гликерия Сергеевна. Рядом, в смокинге, явно с плеча Сталецкого, стоит седой, насупленный человек, ее муж — Петр Иванович. Наконец, к радости Таисьи Федоровны, появляется Катя под руку со Степаном. Второй рукой «новый русский» прижимает к себе полное ведро роз. Среди присутствующих это производит впечатление. Таисья переглядывается с Гликерией Сергеевной. Они обе соглашаются, что консьержка не ошиблась. Степан сразу становится объектом внимания. По его внешнему виду уже чувствуется, что он адаптировался в Москве. Подтверждение тому — новый красный однобортный пиджак, рабочая униформа местных миллионеров. Приглашенные на ужин несколько растеряны, не зная, по какому поводу праздник. Старые времена, когда Таисья Федоровна устраивала вечера каждую неделю, ушли в прошлое. Поэтому возникает молчаливое предположение, что все приглашены ради этой «сладкой парочки», как нынче принято говорить о тех, кому завидуют в Москве. Нинон, ненакрашенная и расслабленная после бассейна, вошла почти незаметно, если не считать возбуждения, охватившего при этом академика, ученика Ландау. Она не в первый раз благосклонно выслушивает его намеки и иногда позволяет погладить ногу, но на все дальнейшие претензии отвечает вопросом: «А если вы на мне умрете?» Возможно, благодаря ее отказу, российская наука собирается отпраздновать его семидесятилетие.

Элеонора приходит последней, но зато вызывает поток комплиментов детского писателя Савелия Лейфеля. Она действительно неотразима. После смерти Ласкарата, казалось, красота ее поблекла, поистерся присущий ей шарм. И вдруг мелкие черты ее лица приобрели значимость и выразительность. Всегдашняя застывшая высокомерная маска смягчена внутренним покоем. Сиреневые тени, утепляющие взгляд, удачно сочетаются с розовыми, едва оживающими в улыбке губами. Она в сером брючном костюме с малиновым пером, торчащим из нагрудного кармана. Таисья Федоровна усаживает Элеонору напротив Степана, а сама выбирает место между ними, готовая контролировать любой взгляд, посланный друг другу.

Ужин начинается. Хлопают открываемые бутылки шампанского. Над столом парят передаваемые из рук в руки блюда с закусками, звенит коллекционное стекло, летают обрывки восторженных фраз. В центре пиршества, на столе, в королевской позе величественно возлежит фаршированная щука. С этой минуты она становится объектом вожделения. Ей адресуются комплименты, ее ласкают взглядами, о ней вздыхают, и, возможно, именно ей завидует жена академика, ученика Ландау. Таисья Федоровна, подобно капитану океанского корабля, энергично распоряжается разношерстной командой. Предлагает отведать грибочки, рассказывает, где можно купить подешевле осетрину, убеждает попробовать креветки, запеченные в баклажанах. За столом царит приподнято-бесцеремонное возбуждение. Поедая салаты и деликатесы, каждый думает про себя: «Надо же, ни с того ни с сего и такой банкет!»

Степан ест сосредоточенно, не глазея по сторонам. Катя подкладывает ему то одно, то другое. Элеонора, как всегда, осторожно ковыряет вилкой кусочки курицы в соусе «сациви». Никаких намеков на вчерашнюю близость. Это несколько успокаивает Таисью Федоровну. «Значит, не любовь», — отмечает она про себя. Влюбленные, да еще после первой близости, не могут с таким аппетитом уплетать закуски. А раз не любовь, то и дело плевое. Остается выведать мотивы. За этим дело не станет. Таисья Федоровна переводит взгляд на Гликерию Сергеевну. Та от волнения не может есть. Ее благоверный ухаживает за ней безостановочно. На тарелке нет ни единого пустого места. Постепенно народ устает жевать. В руках появляются сигареты и пепельницы. Степан встает из-за стола, выходит в полукомнату рядом с роялем. Разглядывает книги. Катю, поспешившую за ним, задерживает академик, ученик Ландау, со своими традиционными намеками. Элеонора выходит вслед за Степаном. Глаза Таисьи Федоровны, точно два «полароида», готовы сделать моментальные снимки. Вот Элеонора поравнялась со Степаном, что-то говорит ему через плечо. Он не реагирует. Она хочет отойти. Он еле заметным движением руки задерживает ее. «Неужели любовь?» — в который раз проносится в голове Таисьи Федоровны. Элеонора оглядывается на гостей за столом. Степан пытается что-то объяснить. Она не хочет слушать. Ей неудобно стоять рядом. Тогда он почти насильно увлекает ее на диван. В это время Катя избавляется от ученика Ландау, успевшего под столом сжать ее коленку. Гликерия Сергеевна мгновенно оценивает обстановку и обращается к Кате:

— Катюша, милая, помогите мне.

Катя задерживается в нерешительности.

— Уже три года не знаю, что делать. У меня есть диадема работы Фаберже… куда мне лучше обратиться — в наш музей или на Сотби?

Приманка закинута мастерски. Катя загорается, как спичка. На какое-то время она теряет из виду Степана и устремляется к старухе. Нинон при этом известии — ноль эмоций. Видела она эту диадему. Подделка чистой воды. Таисья продолжает наблюдение. Ей мешает Савелий Лейфель, уныло рассуждающий о судьбе детской литературы. Он в нее верит, а графиня Леондовская нет. «Пока будут рождаться дети, вы с голоду не помрете», — резонно замечает Таисья Федоровна. В диалог вступает супружница. Наблюдать в таких условиях становится невозможно. А ведь есть за чем! Степан уже держит руку Элеоноры в своих огромных веснушчатых щупальцах. «Если у него и в штанах такой же размер, тяжело будет оттащить Элеонору», — отмечает про себя княгиня Пояркова. Но, слава Богу, там происходят какие-то разногласия. Таисья Федоровна, несмотря на фундаментальность фигуры, срывается с места, оставляет в недоумении писательскую среду и подкатывает к роялю.

— Степан, я почему-то уверена, что вы играете на фортепьяно, — громко заявляет она.

Степан смотрит на нее с досадой. Тихо бросает Элеоноре: «И все-таки…» Садится за рояль и играет залихватскую блатную мелодию. Присутствующие в восторге. Катя подбегает к нему. Элеонора, наоборот, состроив надменное выражение, отходит. Ей не пристало слушать подобную музыку.

— Еще! — кричит Катя. — Давай, сбацай как в «Рапиде». Помнишь?!

Степан переходит на что-то цыганское. Таисья Федоровна берет под локоть Катю, сильно сдавливает его и ведет за собой в спальню. Гости подтягиваются к роялю. Возле стола, напоминающего поле битвы, а горы еды — разрушенные бастионы, остается одна Элеонора. Она не в состоянии наблюдать, как насилуют рояль. В поисках занятия, разглядывает картины, украшающие стены. Останавливается возле портрета Таисьи. Молодая блондинка с пышной прической смотрит на нее большими голубыми глазами. На ней роскошная блузка с люрексом и разноцветными вставками. Художник не пожалел красок, чтобы передать богатство и благородство натуры. И вдруг Элеонора застывает с замершим криком в открытом рту. Сквозь черты молодой Таисьи явно проступает лицо Лaскарата. Он смотрит на нее недобрым мстительным взглядом, растягивая полные губы Таисьи в гадкой дьявольской улыбке. Элеонора делает шаг назад, садится на первый попавшийся стул. Приходится признаться себе — Василий следует неотступно за ней. Тогда почему же он не явился прошедшей ночью? Испугался морильщика тараканов? Смешно! Невозможно! Глупости. Она снова поднимает глаза на портрет и не видит ничего особенного. Нормальная живопись. Сталинский парадный реализм. Должно быть, ей показалось. Элеонора набирается смелости и подходит к портрету вплотную. Мгновенно преображающееся лицо Таисьи заставляет ее отпрянуть. Сквозь апельсиновые тона красок отчетливо угадывается смуглость скул Ласкарата. Элеонора переводит взгляд на единственную нарисованную руку Таисьи, полную, с длинными пальцами, украшенными перстнями. Видит, как на ней начинают проступать голубые прожилки, и эта безвольная рука принимает жесткую форму музыкально-развитой кисти Василия. Он намеренно издевается над Элеонорой. Дает ей понять, что способен влезть в чужой портрет, не говоря уже о чужом теле.

Завороженно, без эмоций и нервов она отворачивается от картины, механическим жестом наливает в чужой фужер виски. Пьет большими глотками, не соображая, что это не вода. Из второй полукомнаты звучит надрывная цыганская мелодия. Хриплые голоса, не попадая в такт, старательно выводят:

Элеонора бессильно опускается на стул.

Таисья Федоровна насильно вталкивает Катю в спальню. Там слабо мерцает ночник. Катя в потемках видит только излучающие энергию глаза Таисьи и слышит ее громкий командирский шепот.

— Думала тебя предупредить, да оказалось поздно. Пока хвасталась да выпендривалась, твой миллионер протоптал дорожку в спальню Элеоноры.

Катя от неожиданности охает в темноту.

— Верь, мне доподлинно известно. Позапрошлую ночь провел у нее. Ушел вчера во второй половине дня. Свидетели имеются. Люди видели. Но ты без истерик… я на твоей стороне.

Таисья Федоровна прижимает Катю к себе. Чувствует, как та вздрагивает всем телом. Дает возможность немного поплакать. Продолжает:

— Нечего слезы лить. Бороться следует. Не думаю, что Элеонора на него серьезные виды имеет.

Катя отталкивает Таисью Федоровну.

— Сука! Сука! Гадина. Мне все известно! Я у Артемия была. Он сразу указал на нее, — сквозь слезы Катя вспоминает — понтифик запретил рассказывать о визите. Но уже поздно.

Таисья Федоровна накидывается на нее, отчитывает: