Чтение онлайн

Дедушка был очень любопытен и хотел понять, что это такое: быть немцем. Не знаю, как и где он отыскал военнопленного и пригласил его на обед. Никто из нас по-немецки не говорил, немец знал только несколько обиходных русских слов; разговор не клеился. Все только внимательно следили за тем, что немец делает, как он сидит, как придвигает к себе тарелку, в какой руке держит вилку, а в какой — нож. По-видимому, наш гость все делал в соответствии с нашими представлениями о европейском этикете, но, судя по тому, что говорилось после его ухода, всех впечатлило чувство личного достоинства, с которым держался этот чужой и, конечно же, униженный человек.

Когда происходила перемена блюд, дедушка, опасаясь, что немец все же понимает какие-то русские слова, что-то сказал бабушке на идиш. А вот тут-то наш гость как раз и оживился: он понял, чту дедушка говорит, и сам сказал что-то такое, что бабушка и дедушка поняли. Это был праздник для дедушкиной любознательности! Он таки сумел выяснить все, что хотел знать о германской нации, — в результате оживленного немецко-еврейского диалога.

Мне не ведомо, пересказал ли дедушка родителям все, что рассказывал наш “язык”, я, во всяком случае, ничего, более того, что описал, добавить не могу. Встречу эту, однако, запомнил, как видите.

Львовские лакомства

Лакомства начинались прямо во дворе нашего дома.

Нашими соседками были женщины, зарабатывавшие на жизнь изготовлением пирожных. С утра они надевали на плечи ремни, к которым пристегивался лоток с прозрачной витриной. Под витриной были красиво выложены изготовленные только что пирожные — песочные с разноцветными слоями сливочного крема в виде розочек.

Детям, которые встречались пирожницам при выходе из дому, для почину раздавались пирожные — бесплатно. Дальше лоточницы направлялись в парк Костюшко, где зазывно ходили со своей ношей на груди среди мам и бабушек, гулявших в парке с детьми. Товар был недорог и скоро расходился. Тогда пирожницы возвращались домой за новой порцией.

Во время второй ходки пирожные уже не раздавались без денег: почин был сделан, и если в парке встречался ребенок из нашего двора, то пирожное можно было купить, а не получить по блату.

Впрочем, эти пирожные хоть и были красивыми, но взрослые не считали их вкусными, называя их дешевкой. Вкусными считались пирожные, изготавливаемые польскими старушками по австро-венгерским рецептам. Они вспоминаются мне как нечто самое фантастическое из всего, что когда-либо побывало у меня во рту. Они назывались шоколадными бомбами — не уверен, что это их подлинное название, а не жаргон нашей семьи. Эти продавались на улице Академической и возле театральной тумбы рядом с Галицким рынком.

Польские старушки часто трепали меня по голове и разрешали самому выбрать шоколадную бомбу со словами: “Ах, пьенкне дзецко”. Но эти пирожные вскоре навсегда исчезли из города, так же как куда-то канули и их изготовительницы. Потом промысел запретили и нашим не столь искусным соседкам, которые устроились работать на какой-то фабрике.

Удовольствием, которое дети позволяли себе в неограниченных количествах, была газированная вода с различными сиропами. Сиропы трех-четырех цветов наливались в стеклянные цилиндры с дозировочными краниками, и можно было заказать стакан с двойным, а то и с тройным сиропом. Самые же вкусные сиропы были у лотка, что располагался у выхода из Стрыйского парка. Там на каждом цилиндре с сиропом было написано непонятное мне слово “Mozart”. Я запомнил его, но никак не соотносил с именем, которое впоследствии часто произносил сам и слышал во многих местах. Я и не думал, что эти слова как-то следовало соотносить, пока не раскопал, что это не омонимы. Компания по продаже газированной воды с фирменными сиропами была основана в Австро-Венгрии сыном великого Моцарта — адвокатом и композитором.

Mozart

, впрочем, исчез из Львова еще раньше, чем польские пирожные.

Из лакомств оставалось еще некоторое время лишь одно — дворовое. Почти все наши соседи имели родственников в деревне, а те время от времени привозили, бывало, целую тушу теленка или свиньи. Хранить мясо было негде — холодильников не было ни у кого. Тогда во дворе сооружалась самодельная коптильня: выстраивалась из кирпичей своего рода печурка, на кирпичи водружалась железная бочка (на весь дом была одна такая — во всеобщем пользовании), под бочкой, внутри кирпичной печурки, укладывались дрова и разводился огонь, а мясная туша подвешивалась на крючке внутри бочки и все время вращалась. Когда длительный и зрелищный процесс копчения заканчивался, большим ножом отрезались еще горячие куски мяса и предлагались для тестирования зачарованной детворе.

Но вскоре стали бороться с владельцами скота в деревнях, где еще не все обнищали, и наша бочка заржавела и о ней перестали вспоминать. Она исчезла сама по себе — никто ее не выбрасывал.

Уличное знакомство

Из окон нашего дома на улице Жовтневой виден был вход в прекраснейший парк Костюшко. Ходу до него было минуты полторы. Сюда меня водили гулять, а потом и одного отпускали, следя за тем, как я пересекаю вначале нашу улицу, а затем улицу Чернышевского, на которой (естественно, называвшейся по-другому) когда-то жил Иван Франко.

Часто из одного из красивейших домов по этой улице выходила на прогулку старушка с палочкой. Она сильно прихрамывала, лицо было изможденным, на руках всегда были белые, очень старые лайковые перчатки, на голове шляпка, если мне не изменяет память, — с вуалеткой.

Дети почему-то побаивались старушку, втайне подозревая, что это Баба-яга, хотя она явно любила детей и, очевидно, даже готовилась к встрече с ними, потому что тем, кто оказывался поблизости от нее, она предлагала конфеты. Мне она чем-то нравилась, несмотря на предубеждение по отношению к ней других детей. Она заметила мою приязнь и всякий раз, с кем бы я ни был, подходила ко мне, чтобы погладить по головке, угостить чем-нибудь сладким и переброситься словечком с сопровождавшими меня взрослыми.

Однажды она пригласила нас с бабушкой зайти к ней, и мы приняли приглашение: поднялись вместе со старушкой на второй этаж и вошли в большую светлую комнату с окнами, открывающимися в парк. Сразу против входа на стене между двух окон висела огромная картина с изображением молодой дамы в белом бальном платье, и я не сразу понял, что на картине изображена сама хозяйка квартиры. На стенах были развешаны фотографии и картины помельче главного портрета. Меня привлекла также очень красивая ширма — по-моему, китайская, а может быть, это веера были китайские. Я стараюсь не привирать и не давать хода воображению, дорисовывающему лакуны памяти, — рассказываю, как запомнил еще ребенком: видимо, обстановка, как и хозяйка дома, произвела впечатление.

О чем шел разговор, не помню, но, кажется, бабушке, как и мне, дама понравилась. Тогда я не смог бы, конечно, сказать, в чем, собственно, ее обаяние, но сейчас я бы отметил соединение аристократичности и достоинства с нищетой — явной и столь же явно презираемой.

Нам удалось узнать, кто была дама, лишь в 1952 году, когда она умерла. Ее звали Саломея Крушельницкая, это была великая певица, впервые исполнившая партию мадам Баттерфляй в опере Пуччини, выступавшая в “Ла Скала” вместе с Карузо, певшая на премьерах “Саломеи” и “Электры” под управлением Рихарда Штрауса, и т. д. и т. п. Я мог бы почитать о ней в Интернете, но не делаю этого, — хочу помнить только то, что сам успел увидеть. Я так понимаю, что дом, в котором она занимала свою квартиру, когда мы были ее гостями, до войны целиком принадлежал ей.