Чтение онлайн

В. И. С к о р я т и н. Тайна гибели Владимира Маяковского. Новая версия трагических событий… М., «Звонница-МГ», 2009, 269 стр.

Впервые книга эта вышла в 1998 году, но автор ее не дождался. Впрочем, долю признания и даже известности он успел получить при жизни, когда в 1989 — 1994 годах в журнале «Журналист» публиковались статьи о загадках, окружавших, по его мнению, смерть Маяковского. Статьи, расширенные и переработанные, были положены в основу книги, которая теперь переиздана.

И это абсолютно справедливо, ведь В. Скорятин оказался во многом первооткрывателем. Он смог добиться разрешения работать в спецхранах, отыскал множество документов и фотографий, на тот момент неизвестных. А потому сегодня любая серьезная публикация, посвященная последним годам жизни Маяковского, не может обойтись без ссылок на книгу В. Скорятина. Но даже если ссылки отсут­ствуют, приоритет тут неоспорим.

Разумеется, главный постулат, на котором основывается В. Скорятин, не оригинален. О том, что смерть Маяковского не самоубийство, в свое время намекали в публичных выступлениях и Н. Асеев и П. Лавут. Однако если эти намеки были отголосками (подобные отголоски возникают вновь и вновь с определенной регулярностью) идеи о тайном заговоре, исследование какового по ведомству конспирологии, а не литературоведения, то у В. Скорятина параноидальная, на мой взгляд, идея обрела такую полноту и силу, что стала стимулом работы. Результат превзошел возможные ожидания. Люди, связанные с наукой, знают, как много значит рабочая гипотеза.

В. Скорятин первым охарактеризовал людей, окружавших Маяковского, нарисовал их выразительные портреты (лучших, более полных не появилось и по сию пору). Имеются в виду, конечно, не Лиля Юрьевна и Осип Максимович Брики, а сотрудники ОГПУ, приятельствовавшие и с Бриками и с Маяковским, — Я. Агранов, В. Горожанин, Л. Эльберт.

Портреты их резки, грубо негативны. Автор старательно подводит к мысли, что и окружение это не случайно, — за Маяковским следили, его «пасли», и сами знакомцы были готовы на все, в том числе и на физическое устранение поэта.

Конечно же это вздор. Следить за Маяковским было незачем. Убивать — тем более. Какую опасность он представлял? Мог заявить нечто крамольное в печати? Но и многие благонамеренные сочинения поэта еле-еле пробивались в газеты и журналы. Да и сама мысль, что поэт может что-то переменить, на что-то повлиять, не выдерживает никакой критики. Если «поэты в России больше, чем поэты», где следы их преобразовательской деятельности?

Впрочем, зададимся вопросом неметафизическим: почему приглядывать за Маяковским поставили не скромного стукача, а того же Эльберта, одного из лучших работников внешней разведки? Считается, что именно он участвовал в похищении генерала Кутепова, известна даже такая поразительная деталь: Эльберт однажды пересек Средиземное море, прячась в пароходной трубе. Это элита, люди, сделавшие советскую разведку одной из лучших в мире.

Агранов — исключение, он и начинал свою деятельность в «органах» с репрессий, фабрикация «Таганцевского заговора» — по большей части его рук дело. Однако чекиста столь высокого ранга тоже не станут использовать для слежки.

Тем не менее страстность, с какой В. Скорятин утверждал вещи как нелепые, так и бездоказательные, сыграла свою роль. Теперь без упоминаний о чекистском заговоре против поэта не обходится ни одна книга о Маяковском. К сожалению, именно это и является вкладом В. Скорятина в «маяковедение», а не факты и документы, введенные им в оборот, — они давно усвоены, имя первооткрывателя забыто.

± 3

К. М. К а н т о р. Тринадцатый апостол. М., «Прогресс-Традиция», 2008, 368 стр.

Трудно понять, почему именитый философ, социолог, автор статей и книг по дизайну, признанных почти классическими, избрал темой для своего сочинения Маяковского. Причем Маяковского-мыслителя, наследовавшего и ветхозаветным пророкам, и Данте, Микеланджело, Рабле, Шекспиру.

Попытаться предположить, в чем же кроется причина этого, можно, основываясь на беседах К. Кантора и А. Зиновьева о Маяковском. Дружеские диалоги их на данную тему шли много десятилетий, но были это именно разговоры друзей. Однако в 1990 году, когда К. Кантор встречался с А. Зиновьевым за границей, текст был записан (теперь он стал достоянием публики).

Что такое девяностые годы прошлого века, не стоит напоминать. Государство трещало по швам, рушились былые идеалы, низвергались авторитеты. В числе прочих и Маяковский. Вот это и вызвало праведный гнев собеседников.

И Зиновьев и Кантор, ощущая себя критиками советского строя, но существовавшими в пределах его, считали таковым и Маяковского. Это было сказано прямо: Маяковский — поэт утраченных революционных иллюзий, причем поэт великий.

Желание представить Маяковского непременно великим, вписать в контекст человеческой истории и двигало, вероятно, автором книги. Таким образом он

и свое поколение — поколение утративших революционные идеалы — вписывал в общекультурный контекст, разрушенный, казалось бы, революцией.

Что до поколения и — шире — всей советской культуры, никаких сомнений и быть не может. А вот с Маяковским сложнее.

Как представить человека абсолютно не книжного, даже ненавистника чтения, наследником интеллектуальной истории? Теперь не секрет (вспоминают самые разные мемуаристы), что газеты и журналы реферировал для него Осип Брик. Прочитывал, а потом пересказывал основное за завтраком. Сам Маяковский читал только поэтические разделы в журналах, а прочитанные журналы выбрасывал. Тонкие журналы любил также использовать вместо рожка, надевая ботинки. Складывал в несколько раз и подставлял под пятку.

Иного способа получения информации не существовало. Кино и радио были в зачаточном состоянии. Так откуда черпать факты? Из бесед? Беседы лефовских деятелей тоже описаны мемуаристами: бесконечная игра в карты или в маджонг прерывалась характерными игроцкими приговорками. Вот и все.

Можно, конечно, утверждать, что было общение с живой жизнью, обычными людьми, носителями некой народной мудрости. Оттуда, дескать, и черпал нужное для себя поэт. Ведь существуют нескольких типов культур — низовая, высокая (и средняя, добавили бы те, кто помнит теорию «трех стилей»). Идея эта вполне соотносится с теориями формалистов, согласно которым из низовой культуры не только возможны заимствования, дабы сделать слово — читай, мысль — вновь ощутимой, но и некоторые приемы со временем делаются достоянием литературы, тогда как устаревшие или «автоматизированные», не воспринимающиеся аудиторией, опускаются в низовую культуру, теряют авторский отпечаток, делаются общедоступными, расхожими, штампованными.

Все бы это было верно, если бы не сделалось очевидным — культуры почти не сообщаются, они существуют как кластеры либо монады, замкнутые, отделенные друг от друга. Если и происходят заимствования, присвоенные элементы тут же теряют прежнюю специфику, обретая новые свойства.

И потому насмешливый пассаж из романа Ильфа и Петрова не кажется таким уж насмешливым. Это констатация факта, описание функционирующих культурных монад. В одном мире создают Турксиб, в другом строят брюки фасона «полпред». Логично добавить — в третьем воспевают стройку социализма, клеймят позором обывателей за стремление к новым брюкам и клеткам с канарейками, после чего получают гонорар построчно и, закрыв двери, играют ночь напролет в карты, а утром отправляются на извозчике в ресторан, снять накопившуюся усталость. И ни о Турксибе, ни о канарейках и обывательских брюках ровным счетом никто не думает за бутылкой «Абрау», фруктами и отбивной.